Четверо на одного

Детей я увидел сразу же, как только подъехал к дому. Сложно не заметить троих мальчишек, крутящихся неподалеку от самой входной двери и что-то рассматривающих и обсуждающих. Арсения с ними не было, видимо, он был занят чем-то другим или же просто не сильно хотел участвовать в забавах младших. Я, правда, пока что ещё не понял, что это за забавы такие, но это исправимо, достаточно просто спросить их, чем они занимаются. Ни своих родителей, ни Жени рядом с ними я не заметил, но сомневаюсь я, что ребятню оставили без присмотра. Им, очевидно, дали некоторую свободу, позволили развлекаться так, как они сами захотят, но наверняка в окно нет-нет, а кто-нибудь да поглядывает на них, чтобы точно знать, что все в порядке. Вполне себе нормальная практика, потому что дети не всегда хотят проводить время в компании взрослых. Иной раз им нужно позволить проводить время без навязчивого надзора и взрослых, стоящих чуть ли не над душой. Конечно, они порой норовят затянуть кого-нибудь в свои игры, хотят, чтобы их развлекали, но это ведь совсем другое дело. В этих случаях дети хотят внимания и только обрадуются ему, но когда за ними постоянно, двадцать четыре часа в сутки, кто-то смотрит, тем более если делает это так, что они это замечают, то от такого внимания начинают уставать. К тому же самостоятельности тоже нужно учиться, пусть она в их возрасте и проявляется только в мелочах, но лишать мальчишек этого было бы преступлением. Меня ребята, понятное дело, заметили. Всё-таки трудно не обратить внимание на заезжающую во двор машину. И они даже от дела своего, не знаю насколько важного, отвлеклись и смотрели на меня, ожидая, пока я припаркую машину и подойду к ним. При этом улыбались так, что у меня на душе потеплело. Это же невероятно, когда по возвращении домой первое, что тебя встречает — детские улыбки, полные искренности и какого-то необычного, доступного, кажется, только детям счастья. Я только вышел из машины, повернулся и заметил, что в мою сторону уже «летит» один очень маленький, но очень шустрый вихрь. Тот, который зеленоглазый и до невозможности кудрявый. И сдержать улыбку, смотря на это очаровательное создание, было попросту невозможно. Я присел на корточки, раскинув руки в стороны, и позволил Антошке буквально впечататься в меня с разбегу с громким радостным визгом. — Паша! — Мальчишка выкрикнул мое имя так громко, что даже оглушил меня слегка. Ну или причина была в том, что крикнул он мне буквально прямо в ухо. — Антош, давай ты не будешь кричать так громко, хорошо? — я улыбнулся, заметил, что Димка с Сережей тоже подошли и теперь оказались совсем рядом. На одно лишь мгновение я выпустил из объятий Антона, но только для того, чтобы притянуть остальных и вновь обнять, теперь уже троих сразу. Мальчишки прижались ко мне, совсем как котятки, которые так и выпрашивают ласку. Очень миленькие, маленькие котятки. Четвертого, правда, нужно будет ещё поискать, но ничего, этим я тоже займусь. — Мы скучали, — робко так пробормотал Серёжка, спрятав личико где-то у меня в районе груди. Он так интересно ведёт себя после того, как мы сходили к неврологу. Ходит все время за мной по пятам, точно хвостик, и расстраивается, кажется, больше всех остальных, когда я ухожу или им нужно в школу. Очевидно, что ему очень сильно требуется мое внимание, которое, впрочем, я стараюсь уделять. Огорчает только тот факт, что хождение по пятам не влечет за собой ни прежней жажды позадавать тысячу вопросов, ни даже элементарного желания поиграть во что-нибудь или просто поговорить. На мои вопросы он, конечно, отвечает, да и на улыбки, как правило, тоже, пусть у него они и выходят немножко неуверенными, но сам разговора почему-то не заводит. Вернее, большую часть времени он этого не делает, но какие-то периоды этакого возвращения самого обычного, улыбчивого и радостного ребенка всё-таки случаются. Не то чтобы очень часто, но, наверное, даже это лучше, чем ничего. Да и вообще, что я хотел, чтобы изменилось за два с половиной дня? У нас даже режим ещё не налажен, в основном из-за Димки, который рьяно сопротивляется раннему отходу ко сну, да и витамины Сережка только-только начал пить. Время. Для того, чтобы увидеть хоть какие-то изменения, требуется время. — Мои вы хорошие. Я тоже очень сильно скучал. Я заметил Димину улыбку. Он доверчиво так смотрел мне прямо в глаза, параллельно прижимаясь к моему боку и совсем не скрывая веселья и маленьких бесенят в своих карих глазках. Очаровательные бесенята, за которыми не кроется ничего пугающего или неправильного. Они только и передают, что хорошее настроение и небольшое желание безобидно пошалить. — А мы там такое нашли! — с энтузиазмом сообщил мне Димка, а искры в глазах у него, кажется, стали ещё ярче. — Да! Он такой… такой зелёный, — протянул Антоша, выпутался из моих объятий и подпрыгнул на месте явно от нетерпения, — и очень, очень немаленький. Пошли, мы тебе его покажем! Кого «его» я не понимал совершенно, но, очевидно, этот некто и стал причиной бурных обсуждений и наблюдений. Я, правда, даже представить не могу, кто же может быть таким «зелёным и немаленьким», чтобы вызвать столько энтузиазма у мальчишек. Да ещё и у троих сразу. — Ну давайте посмотрим, кого вы там такого интересного нашли, — проговорил я, после чего поднялся и позволил ребятам утянуть меня в сторону входной двери. — Смотри, какой он здоровский! Очень приятно было видеть достаточно хорошее настроение и у Серёжки, который указал ручкой на стену дома, направляя мое внимание туда. Я действительно очень сильно радуюсь, когда он перестает грустить и быть таким тихим-тихим и начинает проявлять прежний интерес ко всему, что его окружает. Жаль только, происходит это пока что редко, гораздо реже, чем мне бы того хотелось. — Ух ты, да вы богомола нашли. На стене и вправду сидел богомол. Самый обычный и действительно зелёный. Я даже понял, почему Антошка сказал, что он немаленький. В конце концов, по сравнению с другими насекомыми его в самом деле можно считать достаточно большим. И интерес детей по отношению к данному существу был вполне себе обоснован: богомолом можно привлечь внимание и взрослого человека тоже, поскольку не так уж и часто его можно встретить, тем более на собственной территории, так что уж говорить о детях? Для них это и вовсе чудо чудное, диво дивное, которое вызывает в малышах сильнейшее желание изучить его поближе, рассмотреть со всех сторон, наверняка ещё и потрогать. Обыкновенное детское любопытство, которое определенно точно является чертой исключительно положительной. Ну за исключением разве что тех случаев, когда это любопытство заставляет совершать необдуманные, нежелательные и опасные поступки, но к желанию узнать получше, что из себя представляет богомол, это явно не относится. — Да! Богомола, богомола, богомола. — Ну прямо любимая Антошкина тема: повторять одно и то же слово по несколько раз. Так он при этом ещё и прыгать вокруг меня стал, явно пытаясь выпустить всю свою неуемную энергию. — Паша, а давай его домой заберём? И он будет с нами жить. — Не надо домой его. Он же это… Он же уличный, — моментально возразил ему Димка, не позволив мне ответить на вопрос. И наверное, и хорошо, что возразил, уж кого-кого, а богомола в доме нам точно не нужно. — Ну тогда… тогда ему нужно домик построить! Чтобы он не жил просто на улице. Пошли, пошли, пошли! — Антон вцепился в мою руку, начав тянуть в направлении, которое одному ему и было известно. Я, правда, не поддался, мягко перехватил его ручку, отцепляя ее от своего запястья, после чего поднял мальчишку на руки, надеясь, что это поможет ему немножко сбавить обороты и чуть-чуть успокоиться. Нет, энергия — это совсем неплохо, также как и желание ребенка поиграть. Проблема только в том, что я прямо сейчас не способен в эти игры вливаться. Буквально полчаса на то, чтобы переодеться и элементарно поесть, и я без проблем подключусь к любой их затее, но прямо сейчас, вернувшись с работы, будучи одетым в брюки и рубашку, в которых так-то достаточно жарко, я этого сделать не могу. Не не хочу, а именно, что не могу. Да, я знаю, что говорил уже, кажется, десятки, если не сотни, раз, что я готов уделять время детям, что они могут подойти ко мне в абсолютно любой момент, спросить что-то, попросить, поговорить, — что угодно. И я от своей позиции не отказываюсь, но всё-таки нужно видеть разницу между тем, когда ребенок может немножко подождать, чтобы мы поиграли с ним позже, и тем, когда я нужен прямо здесь и прямо сейчас. И на данный момент Антошке, равно как и остальным, просто хотелось поскорее затянуть меня в свои игры. Это не тот вопрос, который требует немедленного вмешательства, тем более до этого они прекрасно развлекали себя сами. И не стоит забывать, что я тоже человек и не умею аккумулировать энергию из солнца и питаться воздухом. И детям тоже нужно дать понять, что я имею право хотя бы элементарно восполнить собственные потребности, и потому далеко не все детские желания будут приведены в исполнение сиюминутно. Да, дети все равно остаются на первом месте, да, в мои обязанности входят и игры в том числе, но я не робот. И, в конце концов, я тоже иногда могу уставать, и мне нужно хотя бы немного времени, чтобы прийти в себя. И пусть кому-то покажется такая позиция нечестной по отношению к ребятам, они же ждали и даже скучали. Да вот только я ведь не обесцениваю их чувства, это действительно невероятно и до одури приятно, когда тебя дома ждут, да ещё и с нетерпением, просто… Ну кому станет лучше, если я доведу себя до полного эмоционального, а возможно и физического истощения? Да, я, безусловно, могу прямо сейчас забыть о собственных желаниях и пойти исполнять хотелки ребят, а через пару месяцев такой «забывчивости» взвыть из-за ужасной усталости и неспособности делать вообще хоть что-нибудь. Кому это нужно? Мне? Однозначно нет. Детям? Очень сомневаюсь. Так что я правда не вижу ничего предосудительного в том, чтобы попросить их повременить с играми. Я ведь не пытаюсь их отгородить от себя, не пытаюсь сказать, чтобы они не находились рядом. Наоборот, если захотят, то легко могут пойти следом за мной в дом, я совсем не против бесед, не против узнать, как у них прошел день, я просто не имею сил прямо сейчас с ними поиграть. И все. Разве можно считать подобное чем-то в корне неправильным и непозволительным? У каждого, конечно, своя точка зрения, но, на мой взгляд, ничего страшного в подобном нет и не будет. — Я переоденусь, поем и обязательно с вами поиграю, просто не прямо сейчас, немножко позже, хорошо? — Я перевел взгляд на Серёжу с Димкой и улыбнулся им, после чего снова посмотрел на Антона. Ребенок и не расстроился даже, только кивнул уверенно и начал пытаться слезть с моих рук. Крутился точно тот червячок, пытаясь сползти вниз, и я всё-таки отпустил его, а то такими темпами он мог и упасть. — Мы тогда пока что сами! — подпрыгнув на месте и хлопнув в ладошки, со звонким смехом сообщил мне этот ребенок, после чего моментально сорвался с места и уже через секунду скрылся за углом дома. Димка буквально сразу же рванул за ним, откуда, спрашивается, они силы берут? Ладно Тоша, он днём спал, но Дима-то целый день в школе был, должен был устать, разве нет? Хотя сегодня пятница, потому вполне вероятно, что знание того, что завтра выходной и можно будет поспать подольше, придает сил. Да и вообще, разве конкретно этот ребенок хоть когда-нибудь уставал? Он такой неугомонный, непоседливый и шустрый, что мне только и остаётся, что наблюдать за его быстрыми передвижениями и надеяться, что он не покалечится в процессе какой-нибудь игры. — Ты играть не идёшь? — спросил я у оставшегося около меня Серёжки, мягко прикасаясь к его макушке и пытаясь немного пригладить его волосы. Они-то, конечно, теперь выглядят поаккуратнее, потому что короче стали, да и в глаза теперь мальчику не лезут, но лёгкая небрежность все равно сохранилась. Вероятно, это потому, что расчесываться он по-прежнему не очень-то желает. — Я пойду, только… — он доверчиво так посмотрел на меня, после чего продолжил: — …папа, ты к Арсению зайди, хорошо? Он такой… такой грустный. Он ушел, наверное, в комнату и не очень хочет с нами разговаривать. Потому что грустит! — чуть громче сказал мальчик, после чего взял меня за руку, все также смотря на меня снизу вверх. Я же подумал и опустился на корточки, чтобы этой серьезной разницы в росте не было заметно. Потом подтянул Серёжу чуть ближе к себе, одной рукой обхватив его за спинку и легонько погладив. — А почему он грустит, ты случайно не знаешь? Предугадать, что могло стать поводом для грусти, я не могу. Потому что Арсений… Он слишком… Слишком ранимый, наверное. Он этого не показывает, а может, и сам не понимает, отгораживается от всего мира, думая, что это его хоть как-то спасет, а потом все равно в чем-то разочаровывается. И для ребенка с глубокими ранами на душе, оставленными его прошлым, каждое такое разочарование может вылиться во что угодно. Я не могу сказать наверняка, в какой момент он просто проигнорирует ту или иную эмоцию, а в какой прочувствует ее целиком, но, вероятно, не захочет демонстрировать никому. И тем удивительнее, что Серёжка его грусть заметил. Вряд ли Арс демонстрировал ее намеренно, скорее уж он всеми силами пытался избежать этого, но то ли Сережа слишком внимательный к чувствам и эмоциям окружающих, то ли сам Арсений чувствует себя немного свободнее, а потому попросту забывает обо всех своих масках и попытках «держать лицо». — Не знаю, — несколько расстроенно пробормотал Сережа. — Арсений никогда-никогда никому не рассказывает, если у него что-то случилось. Почему он так делает? — вдруг спросил мальчишка, прижимаясь ко мне чуть теснее и перемещая свои ручки мне на плечи. — Потому что… — я замолчал на мгновение, не до конца понимая, как именно мне объяснить все маленькому семилетнему мальчишке. — Потому что Арсению кажется, что ему никто не может помочь, что никто не сможет его поддержать. Он просто привык справляться со всем сам, и ему сложно понять, что рядом может быть кто-то, кто поможет ему, причем сделает это просто так, не прося ничего взамен. А от любых привычек не так-то просто избавиться. Тем более от таких. Но этого я Серёже говорить не стану, просто потому что он ещё маловат и далеко не факт, что сумеет понять, что именно я подразумеваю. Да и спугнуть его неожиданно склонное к разговорам и играм состояние я очень не хочу. А если начну углубляться и рассказывать, то он может задуматься настолько, что играть с Антоном и Димой уже попросту не отправится. А мне бы очень хотелось, чтобы он просто повеселился, хотя бы немножко, и чтобы не думал о том, о чем в его возрасте думать не стоит. Его волнение за старшего, безусловно, кажется невероятно милым и очень даже правильным с точки зрения человечности и заботы друг о друге. Но всё-таки Серёжка — просто ребенок, и уж точно не ему стоит разбираться с причинами тоски Арсения. Это моя задача, и с ней нужно разобраться как можно скорее. И именно это я имел в виду, говоря о тех вещах, которые не требуют отлагательств, о тех, из-за которых можно полностью пренебречь собой, своими потребностями и прочим. Ребята со своими играми легко справляются сами. Арсений сам не справится, это я сейчас, изучив его немножко получше, могу сказать наверняка. И нет, это вовсе не значит, что я пренебрегаю младшими в пользу старшего, просто я прекрасно осознаю, что именно ему на данный момент я нужнее всего. Младшие веселятся, а их лица светятся улыбками, а Арс, по Сережиным словам, по крайней мере, явно далек от понятия «веселье». — Но это же неправда, — тихонько подметил мальчонка, — ну про то, что никто не поможет. Ты же поможешь? Поможешь, правда? — Я очень постараюсь, зайчик. — Я ободряюще улыбнулся ребенку, легко поцеловал его в висок, вызвав ответную улыбку на немного задумчивом детском личике. — Постарайся, — серьезно так заявил мне этот чудик. — Я… Мне очень-очень не нравится, когда Арсений грустит. Мне вообще не нравится, когда кто-то грустит. Какой же он очаровательный, милейший ребенок, чуткий очень и так легко отзывается на любые эмоции окружающих его людей. Не всегда правильно эти эмоции воспринимает, но это не отменяет того факта, что он очень восприимчивый к чувствам мальчишка. И, наверное, при такой отзывчивости на проявление любых эмоций неудивительно, что он достаточно сильно зависит от окружающих, от их мнения и даже настроения. Он просто по натуре такой: эмоциональный, впечатлительный и открытый всему миру. И пусть эта эмоциональность способна сыграть злую шутку с нервной системой Серёжи, она все равно остаётся, кажется, одной из самых прекрасных и чистых во всем своем проявлении вещей, с которыми я только сталкивался. Практически всех детей приходится учить сочувствию, учить их понимать и принимать свои эмоции и эмоции окружающих, учить их сопереживать, помогать близким, пусть даже в мелочах. А Сережку не нужно учить этому. Он умеет откликаться на любые чувства и делает это на каких-то своих инстинктах, которые даже мне кажутся такими необычными. А если вспомнить ещё о том, что он совсем не боится людей и легко идёт с ними на контакт, то можно легко понять, насколько же сильна его доверчивость, да и в целом вера в людей и в мир вокруг. Он не ожидает ни от кого зла и совсем не хочет становиться причиной плохого настроения у других, особенно у взрослых. Оттого и возникает страх, что на него обиделись, разозлились и прочее, прочее. И, с одной стороны, все это говорит только лишь о том, что у мальчишки душа светлая-светлая, какую ещё поискать нужно. А с другой — подобный подход и тем более доверчивость могут однажды нанести непоправимый вред, если не научить Серёжу реагировать на некоторые вещи более хладнокровно и настороженно. Просто потому что мир, к большому сожалению, во многом жесток, равно как и люди, проживающие в нем. Не все и не во всем, но все же… И этот мир попросту не способен сохранить чистоту человеческих душ, не способен сохранить тот свет, который на данный момент буквально озаряет Сережку. Он вынуждает всех и каждого подстраиваться под обстоятельства, диктует правила, в которых далеко не всегда присутствует справедливость. И этим правилам приходится подчиняться, приходится надевать на себя тысячи масок, не показывать действительного отношения к людям и только дома в окружении близких можно показывать себя настоящего. И со временем этому приходится учиться всем, и Серёже тоже придется… — Понимаю, солнышко. Но каждому человеку иногда хочется погрустить, и в этом нет ничего страшного, — я говорил и параллельно наблюдал за его взглядом. Внимательные глазки считывали буквально каждое мое движение, и казалось, будто Серёжка впитывает буквально каждое мое слово подобно губке. — Любые эмоции — это нормально. Главное, чтобы рядом был тот, кто в случае необходимости поддержит и просто будет рядом даже в самые трудные минуты. — И ты поддержишь? — почему-то шепотом спросил мальчик и замер в ожидании ответа. — Конечно, маленький. Я поддержу любого из вас, всегда и во всем. Веришь мне? — Верю, — все ещё тихо произнес ребенок, после чего улыбнулся будто бы даже с хитринкой во взгляде. — А я, между прочим, тебя люблю! Вот так сильно! — уже громче и уверенно так заявило мне это прекрасное чудо, после чего прижалось ко мне так, что непонятно, как эти детские ручки меня не задушили. Обожаю детей за то, что они умеют делать так. Они умеют пробивать на самые сильные эмоции, быть такими искренними, такими невероятными. Мне кажется, ни один взрослый не способен сделать то же самое. А ребенок одной лишь только фразой подарил мне столько тепла, сколько дарили, кажется, только родители, когда я и сам был маленьким. И все равно даже это не одно и то же. Всего пара слов и крепкие объятия, а мое сердце уже готово расплавиться от умиления и счастья, которые так быстро наполнили его до самых краев. И это настолько прекрасно, что не передать словами. Понимать, знать наверняка, что тебя любят, да ещё и «вот так сильно», что почти до удушения… Ни с чем не сравнимое чувство, которое даже охарактеризовать сложно. И да, я знаю, что уже слышал это от Арсения, знаю. Но я также знаю, что любая подобная фраза от любого из детей все равно будет вызывать во мне такие чувства, будто я слышу это все впервые. Это тот момент, когда фраза «каждый раз как первый» заиграла для меня новыми красками. И как же чудесны эти самые краски, ведь цвета в них гораздо ярче радуги и даже самого солнца. — Я, между прочим, тоже тебя люблю, — скопировав интонации мальчишки, сказал я, снова целуя его в висок и совершенно не обращая внимания на лёгкий недостаток кислорода. — Сильно-сильно? — немножко отстранившись и посмотрев мне в глаза, спросил Сережа. — Сильно-сильно.

***

На второй этаж я поднимался окрылённый и, кажется, готовый свернуть горы, переплыть все моря этого мира и сделать ещё что-нибудь невероятное. Впрочем, задача передо мной стояла более приземленная, но это не делало ее реализацию проще. Конечно, я мог бы предположить, что Сережке всё-таки показалось, и Арсений вовсе не грустит, а попросту хочет немного отдохнуть от любой компании. Я мог бы также предположить, что у Арса просто настроение плохое, само по себе, без видимых на то причин, оттого и грусть появилась. Но… Всегда это чертово «но». Все вышеперечисленное было бы слишком просто… А разве с чувствами Арсения хоть когда-то было просто? В том-то и дело, что нет. И я правда до безумия благодарен Серёжке за то, что он одним своим «люблю», которое, вероятно, оказалось волшебным, сумел подарить мне такой энергетический и эмоциональный заряд, что я даже усталость перестал чувствовать. Не то чтобы полностью, да и, честно говоря, организм бы точно не отказался от еды, но это подождёт. Потому что чувства — не игры, их игнорировать и откладывать на потом нельзя. К тому же, зная отношение Арсения к некоторым вещам… Далеко не факт, что он придет ко мне сам, скорее попытается затолкать все поглубже, закопать где-то в душе, старательно убеждая себя в том, что никому даром не сдались ни он сам, ни его проблемы. И, возможно, где-то в собственном сознании он всё-таки понимает, что это не так, возможно, помнит о том, что я говорил, что он всегда может подойти ко мне и даже просто поговорить. Да вот только мысли порой разнятся с действиями, а уж когда искалеченная, разорванная на лоскуты душа привыкла обходиться без посторонней помощи… Тогда все становится ещё сложнее, и мне не стоит даже ожидать, что ребенок вот так просто решится переступить через себя самого и подойти ко мне самостоятельно. Поэтому я поступлю так же, как поступал в прошлые разы — подойду к нему сам. Захочет рассказать, что случилось — расскажет. Не захочет — его право. Но, может быть, он хотя бы поймет, что мне правда не безразличны любые вещи, которые с ним происходят. Правда, прежде чем зайти к Арсению, я решил все же переодеться. Это не отнимет много времени, но мне будет комфортнее, всё-таки в футболке и домашних штанах даже элементарно двигаться будет проще, чем в брюках и рубашке. И я действительно с этим разобрался очень быстро, после чего направился к ребенку. Сережа сказал, что Арс должен быть у себя в комнате, а потому искать мне его не придется. На самом деле, на всём этаже стояла тишина, причем такая, что, наверное, я бы и не подумал, что здесь вообще находится хоть кто-то из детей. И дело ведь даже не в хорошей шумоизоляции, а в том, что Арсений скорее всего намеренно пытается спрятаться от всего мира. Нельзя сказать, что я удивлен тому, что он не захотел говорить ни с кем. То, что он назвал моих родителей бабушкой и дедушкой, безусловно, имеет сильное значение, но их отношения далеки от полного доверия. Да что уж там говорить, если даже мои с ним отношения по-прежнему остаются запутанными и непонятными, в основном потому, что мальчик просто боится лишиться того, что обрёл неожиданно и внезапно. С Женей он бы тем более не стал разговаривать на серьезные темы, они в целом, кроме разве что игры в шашки или шахматы, контактируют достаточно редко. А ребята просто слишком маленькие и вряд ли бы сумели его понять, да и не стал бы Арс нагружать малышей своими проблемами, слишком сильно он хочет, чтобы они были счастливы всегда и просто радовались этой жизни. А для себя он решил, что как-нибудь потерпит, хотя бы ради ребят. И да, я вроде как пытаюсь сделать все возможное, чтобы изменить его отношение к самому себе в первую очередь, чтобы показать, что он не меньше остальных заслуживает элементарной заботы. И Арсений, быть может, это даже понимает, не просто же так он согласился сходить к психологу? Понимает, но пока что принять не может, по крайней мере до конца. А до психолога, который, вероятно, сумеет хотя бы немного помочь, ещё добраться нужно… Нет, специалиста я нашел, причем достаточно толкового, судя по отзывам, да вот только запись удалось назначить только лишь на среду следующей недели. А пока что… Пока что попытаться помочь могу только я. В дверь комнаты я сначала легонько постучал и только после этого позволил себе немного приоткрыть её. Всё-таки Арсений не настолько маленький, и я не имею никакого права вламываться без разрешения в его личное пространство. Это Антошка не станет возмущаться и легко подпустит к себе, Серёжка с Димкой тоже даже двери в комнаты не закрывают, ну разве что на ночь, да и то через раз. Им пока что этого попросту не требуется. Нет, я все равно пытаюсь приучить их к тому, что у каждого человека должно быть только его пространство, где он может побыть в одиночестве, если ему так сильно захочется, также как пытаюсь объяснять, что нарушать это пространство не стоит. Но что-то мне подсказывает, что они ещё не совсем осознают, что именно я имею в виду. Особенно Антошка, который легко позволяет себе забегать во все комнаты, какие захочет и когда захочет. И тут хоть тысячу раз объясняй и напоминай, а результата пока что никакого. Но и осуждать его за это тоже было бы глупо, ему всего-то четыре, а потому понятие личных границ для него слишком размыто и непонятно. Впрочем, не о том речь. — Солнце, к тебе можно? — я спросил это негромко, чтобы случайно не напугать не ожидавшего моего появления ребенка. Заходить без позволения я не собирался, да и дверь так и не открыл полностью, а лишь немного. Тем не менее этого тоже было достаточно для того, чтобы окинуть беглым взглядом пространство и заметить мальчика, который посмотрел на меня в ответ. Он просто сидел на кровати, ни книги рядом не лежало, ни чего-либо другого, что могло свидетельствовать о том, что Арсений занимался хоть чем-нибудь. Он просто сидел и, казалось, не выражал совсем никаких эмоций. Но я знаю наверняка, что, если он не показывает свои чувства, это не значит, что их нет. — Заходи, — пожав плечами, отозвался мальчишка. Я вошёл, прикрыл за собой дверь, после чего подошёл ближе к ребенку и опустился на край кровати, где он сидел. Арсений все это время следил за мной взглядом, не отводил свои невероятные голубые глаза ни на мгновение. И эти глаза так резко контрастировали с его общим, каким-то слишком серьезным для маленького ребенка образом. Будто и не десятилетний мальчишка передо мной, а каменное изваяние, лишённое любых ощущений. И только его глаза давали понять, что он всё-таки живой человек, у которого есть душа, и она хотела бы сказать так много… Хотела, если бы все также не опасалась безразличия. И загадку этого детского, но кажущегося слишком взрослым взора я все ещё не разгадал. Да и возможно ли разгадать ее вообще? Одними лишь только голубыми омутами он умеет выражать гораздо больше, чем словами. И, пока сам Арсений молчит, его душа и сердце всё-таки разговаривают, передавая свои мысли через детские глаза. В них хаотичным калейдоскопом смешивалась тоска, которую и разглядел Серёжка, какой-то затаенный страх и в то же время нечто, что я могу охарактеризовать только как чувство вины. Будто котик нашкодил, опрокинув какую-нибудь вазу, а теперь смотрит так, будто пытается всеми силами доказать, что он сделал это случайно и ни в чем не виноват. Только вот Арсений ваз не опрокидывал, и мне в принципе достаточно сложно представить, что могло вызвать у него именно такую реакцию. Этот ребенок всегда думает наперед и старается не принимать опрометчивых решений… Так что такого он мог сделать, чтобы теперь смотреть на меня так, будто он виноват во всех грехах этого мира? — У тебя что-то произошло? — мягко, стараясь не навязываться, а скорее просто предлагая рассказать, что случилось, проговорил я, положив руку на детское плечико. — Какова причина, по которой ты решил сделать именно такой вывод? — как-то грустно усмехнувшись, спросил у меня Арсений. Я заметил за ним одну очень интересную вещь: когда у него все более-менее хорошо, все его слова и рассуждения не сильно отличаются от рассуждений любых других десятилетних детей. Нет, если тема его заинтересовала, он, конечно, начнет выражаться порой такими фразами, что я их не с первого раза понимаю, да вот только даже в такие моменты он говорит совсем не так, как сейчас, с другой, более оживленной интонацией, передающей интерес. А тут он будто пытается спрятаться, оттого и запутывает свою речь так, чтобы человек попросту не мог докопаться до истины. Наверное, это можно считать неким защитным механизмом, как ёжик выставляет колючки, так и Арсений пытается построить стену из слов и далеко не детских выражений. Делает он это осознанно или интуитивно, я не знаю. Вероятно, в данном вопросе немаловажную роль играют все те же привычки, сформировавшиеся далеко не за один день. — Ты выглядишь подавленным. Закрылся в одиночестве, тебя не видно, не слышно. И я не говорю, что это плохо, просто… Просто я переживаю, вот и все. Мальчик неожиданно позволил эмоциям отражаться не только в глазах. Улыбнулся, но так грустно и тоскливо, что у меня сердце защемило. Уж не знаю, что именно произошло, но, что бы это ни было, смотреть на такого Арсения невыносимо больно. Будто ножом по сердцу полоснули, оставив на нем длинную ноющую рану. И то, что он взгляда не отводил… Он практически никогда его не отводит. Будто пытается заглянуть в самую душу, прочитать мотивы людей, предвидеть любую опасность, которая только может исходить от них. Да вот только я ведь опасности не представляю, не хочу представлять. — Но… Что бы я ни сказал, тебе это не понравится, — серьезно заявил мне мальчик, чуть прищурившись. — Лжи ты не любишь, а правда в данном случае тебя точно не обрадует. — Почему ты так думаешь? Откуда в нем взялась эта категоричность? Единственное, что верно наверняка в его словах — тот факт, что я не люблю, когда мне врут. Но остальное? Разве можно предугадать наперед, что мне понравится, а что нет? С одной стороны, это очень странно — опасаться моей реакции, когда я и сам не знаю, какой она может быть, просто потому что понятия не имею, на что реагировать. А с другой… Наверное, мальчишку можно понять. Неизвестность и у взрослого человека вызывает опасения, что уж говорить о ребенке? Особенно о ребенке, который за свою жизнь практически не видел положительной реакции от взрослых людей. — Потому что я знаю, что именно я сделал. И, исходя из этого, могу прийти к выводу, что самым логичным и, вероятно, единственным верным вариантом развития событий станет твое во мне разочарование. Арс действительно верил в то, что говорил. В каждое слово. Буквально в каждое! И, сдается мне, именно это и есть причина страха, который скрывается где-то в глубине таких чистых, ясных голубых глаз. Он боится разочаровать… Боится, потому что однажды в нем уже разочаровались и так легко, слишком легко, черт возьми, отказались. И его страх понятен, конечно понятен и небезоснователен, по крайней мере, с его точки зрения. И я могу заверять его в чем угодно, но сейчас этих заверений будет попросту недостаточно. Он, может быть, захочет в них верить, да вот только сомнения останутся в любом случае, надолго останутся, очень надолго. Но, надеюсь, все же не навсегда, я сделаю все, чтобы не навсегда… Израненную душу очень сложно лечить, настолько же сложно, насколько раздробленное крыло птицы, неудачно приземлившейся с огромной высоты. И ведь никто не даст никаких гарантий, что эта птица хоть когда-нибудь сможет снова взлететь в небеса… Если повезёт и она оправится, то, вероятно, сможет взлететь, хотя и в таком случае старые ранения дадут о себе знать, пусть и не так серьезно. А если не повезет… Она, конечно, продолжит свое существование, да вот только лишится чего-то слишком важного. И можно ли будет тогда это существование считать за жизнь? И я не хочу, одному богу известно как же сильно я не хочу, чтобы Арсений всю жизнь прожил в ловушке из собственных мыслей, не понятых никем чувств и разочарований. — Послушай меня, пожалуйста, — негромко, но со всем возможным теплом в голосе сказал я, придвигаясь к нему ближе, чтобы иметь возможность приобнять и при этом не потерять зрительный контакт, — нет в этом мире такой вещи, которая бы заставила меня в тебе разочароваться. Что бы ты ни сделал, тебе не нужно бояться ни меня, ни моей реакции. Я тебе уже говорил, что да, я могу наругать при необходимости. Но я никогда не отвернусь ни от тебя, ни от младших, вне зависимости оттого, что вы натворили, понимаешь? — Но… Но я же… — мальчик так и не договорил. Он резко поднялся, дошел до стола, схватил с него что-то и вернулся ко мне. Буквально впихнул мне в руки… кажется, это дневник, после чего просто упёрся лбом мне в плечо и вздохнул. Тяжело так, обречённо даже. — Смотри сам, — глухо пробормотал он, вжавшись в меня ещё сильнее. А я только лишний раз убедился, что ничего такого страшного не произошло, а Арсений больше сам себя накрутил. Придумал себе, что в нем непременно разочаруются, а может, и разлюбят, и сам же от этих мыслей начал постепенно сводить себя с ума. А на деле ведь… Ну что такого может быть в том дневнике? Двойка? Смешно. У ребенка знания на шестой класс потянут, не мог он не справиться с заданием в третьем. Замечание? Замечание! Убедился я в этом, как только раскрыл дневник почти в самом конце, на странице с этой неделей. Абсолютно абсурдное, не имеющее ничего общего с поводом для настоящей трагедии замечание, сообщающее о том, что это маленькое расстроенное чудо болтало на уроке с соседом по парте. И смешно, и грустно, честное слово. Смешно от абсурдности самой ситуации, а грустно из-за всего остального… Осознать, что мальчик так сильно расстроился из-за такой глупости, было странно. Он ведь просто повел себя как ребенок, в этом нет ничего криминального. Ну в самом деле, разве существуют на этой земле такие люди, которые не получали в школе подобного рода замечаний? Ну может, какие-нибудь единичные случаи и бывали, но даже это не показатель. Я уж молчу о том, насколько на самом деле глупо — ругать ребенка за разговоры на уроке в конце года, когда учиться осталось четыре дня на следующей неделе. Они ведь уже даже не делают ничего на этих уроках, учебники, вон, сегодня сдали, так к чему тогда это все? Глупо, насколько же все это глупо. И, может быть, какой-нибудь другой мальчишка даже не обратил бы внимания на то замечание, да даже Димка, я уверен, только бы плечами пожал и тут же обо всем забыл. Да вот только Арсений… другой, слишком другой. И дело тут не столько в эмоциональности, как у Серёжки, сколько в том, что мальчик был лишён всего того, чего не были лишены другие дети. Его не то что не любили, а ещё хуже: обесценивали, унижали, в какой-то степени, вероятно, даже ненавидели. Потому что ни одна нормальная бабушка, которой ее внук хоть сколько-то дорог, не стала бы относиться к ребенку как к пустому месту, которое не заслуживает вообще ничего. И хуже то, что все это происходило в тот период, когда дети активно развиваются и растут. И чему я теперь удивляюсь? Конечно, Арсений в свои десять не будет ожидать от взрослых ни понимания, ни доброты, конечно, он будет бояться вести себя как ребенок, потому что привык быть взрослым. Откуда бы у него появилось нормальное представление о том, каким должно быть детство, если ни в три, ни в пять лет к нему не относились как к маленькому мальчику, которому требуется защита и любовь, а в семь и вовсе исключили из своей жизни, буквально выбросили из нее, как надоевшую игрушку? Дневник я на мгновение отложил в сторону, после чего встал с кровати, подхватив Арса на руки. Удерживать, правда, его пришлось только одной рукой, потому что второй я опять взял дневник и пошел до стола, где он до этого и лежал. Арсения хотелось держать рядом с собой, успокоить, заверить, что все хорошо, что нет в его действиях ничего такого, что должно вызывать страх и обиды. Мальчишка, правда, моих мотивов не понимал, а потому смотрел на меня удивлённо, даже слишком. Я попытался улыбнуться ему ободряюще, да вот только не было у меня уверенности, что мне это удалось. Слишком уж паршивое чувство какого-то болезненного отчаяния поселилось в глубине души. — Я одолжу у тебя ручку на секундочку, — предупредил я, прежде чем достать эту самую ручку из стаканчика, стоявшего на столе. — А… Что ты делаешь? — переводя взгляд с меня на дневник, в котором я черканул роспись внизу страницы, а потом обратно на меня, поинтересовался Арсений. — Автограф оставляю, — хмыкнув, сказал я и закрыл уже начавший одним своим видом меня раздражать дневник. — Если у учительницы возникнут вопросы или претензии, покажешь, скажешь, что папа все видел, хорошо? Ребенок кивнул, но как-то заторможенно, а потом продолжил изучать взглядом мое лицо, будто ожидая чего-то. Я только вздохнул, дошел обратно до кровати, но отпускать мальчика не стал, усадив его на свои колени. — Золотце мое, замечание — это такая ерунда, которая вот совсем не стоит твоих переживаний, — мягко пояснил я, осторожно проведя рукой по спине мальчика. — Я, конечно, не скажу, что болтовня на уроке — это хорошо, но и ничего страшного я в этом тоже не вижу. Все когда-то так делали и, поверь мне, будут делать в будущем. Поэтому я очень прошу тебя, выдохни и перестань себя накручивать. Ругаться с тобой я уж точно не собираюсь. В конце концов, конец года, я не дурак, прекрасно знаю, что вы на тех уроках ничего не делаете, потому что программу уже прошли, а потому, откровенно говоря, вообще не понимаю, зачем писать какие-то послания в дневнике. — Мы помешали ей заполнять журнал, — тихонько проговорил мальчик, а потом часто-часто заморгал. — И ты опять это делаешь, — его фраза не звучала обвинительно, скорее просто как факт, а детские глаза вмиг наполнились слезами. Слезами, которые каждый божий раз разрывают мою душу на части. — Что делаю? — прижав его совсем близко к себе и поцеловав в висок в попытке успокоить. Как же сильно детские слезы выбивают меня из колеи, будто соли на открытую рану насыпали. — Ты опять ведёшь себя совсем не так, как должен в такой ситуации. Я знаю, ты говорил, что ни за что не станешь поступать так, как поступали со мной раньше. И я… я верю, хочу верить. Но… но я же правда виноват, — он сказал это и расплакался окончательно. Больно. Как же, черт возьми, это больно: смотреть на детские слезы, хрусталиками катящиеся из глаз. И ведь взгляд у него такой невинный, чистый, детский и в то же время обречённый, потерянный. Кажется, я опять что-то в нем сломал… Что-то из тех установок, которые не были разрушены до конца в прошлый раз. — З-з-знаешь, что… что сделала… сделала бы о-она? — откровенно захлебываясь собственными рыданиями, сказал он так, что я едва разобрал. И при этом и дураку было понятно, кого он подразумевает под этим «она». — З-заперла бы… в-в комнате. И н-не… не в-вспомнила бы д-даже. Она н-никогда н-не вспоминала. Только… Только если… если кричать н-начинал. Но… Но кричать было… было нельзя. А я все равно… все равно кричал. Черт… Нет, не может же быть, чтобы неожиданная догадка, которая буквально только что возникла у меня в голове, была верной? Не может же, правда? Пускай я ошибусь, пожалуйста, можно я на этот раз просто ошибусь. Потому что… Его бабушка, конечно, та ещё сволочь, но не настолько же? Или настолько? Никогда в жизни я не испытывал настолько сильного желания просто оказаться неправым… — Арсюш, — кажется, в моем голосе отражался весь ужас тех мыслей, которые проникли в мою голову, — она… она тебя била? Да твою ж… Мне уже не требовался устный ответ, все стало понятно по попытке ухватиться за меня посильнее и по вмиг усилившимся рыданиям, когда казалось, что сильнее уже быть не может. Может! Может и будет, потому что все хуже, гораздо хуже, чем я только мог себе представить. Она, черт возьми, позволяла себе бить ребенка. Маленького ребенка! И я понятия не имею, как часто она это делала, на протяжении какого времени она делала и какие травмы могла мальчику нанести. Помимо психологических я имею в виду. И задать все эти вопросы самому Арсению я тоже не могу… Потому что он уже рыдает так, что я не имею ни малейшего представления о том, как мне его успокаивать. Что вообще принято делать в таких случаях? Я не знаю. Я не был готов к подобному… Да как к такому вообще можно быть готовым? Я правда не понимаю, какой сволочью нужно быть, чтобы относиться к маленькому невинному существую, к ребенку, таким образом. Что не так с этой женщиной? Это уже не просто унижение, а насилие. Причем насилие во всех своих проявлениях. И хуже то, что я с этим ничего сделать не могу. Потому что прошлое, черт его дери, изменить невозможно. И даже сейчас эта женщина наверняка спокойно себе живёт своей жизнью, пока я пытаюсь хоть как-то помочь ее биологическому внуку. Как иронично… Какой-то совершенно незнакомый дяденька, которому в какой-то момент просто стало одиноко, умудрился полюбить мальчика как родного, в то время как его биологическая бабушка не сделала ничего хорошего, вот вообще. Ну какая же она сволочь, а я ведь даже в лицо ей сказать этого не могу, просто потому что у меня нет никакой информации о ней. Впрочем, не на злости на женщину мне сосредотачиваться нужно, а на ребенке… Тут дело уже далеко не в дурацком замечании… Кто вообще мог предположить, что из-за него вскроется такая информация? По сути, именно банальная случайность позволила мне узнать, что проблема ещё более глубока и справляться с ней будет непросто. Сам бы Арсений, я так думаю, не рассказал бы ничего ни мне, ни психологу. Хотя бы потому, что не хочет вспоминать, не просто же так он ничего не упоминал об этом раньше? Об унижениях говорил, о наказаниях. Да вот только кто ж знал, что одним отсутствием ужина дело не ограничивалось? А я, дурак, даже не предполагал такой исход, даже подумать не мог, хотя стоило бы. Наверное, я слишком верю в людей, раз даже после рассказов обо всех тех вещах, которые делала его родная бабушка, я не подумал о чем-то худшем, не спросил, не уточнил. А Арсений… Этот мальчик сильнее, чем кажется, в разы сильнее. На протяжении многих лет терпеть насилие над собой, а потом на протяжении трёх лет жить в детском доме с воспоминаниями обо всем и четкой установкой о том, что ты никому в этом мире не нужен… Я не уверен, что с подобным справился бы взрослый человек, а тут ребенок. И он не обозлился на весь мир, не возненавидел его. Да, перестал доверять, стал осторожным, но не ненавидел. И ко всему прочему он попытался примерить на себя роль взрослого, чтобы троим маленьким мальчишкам жилось хотя бы чуточку получше… И если после этого мне хоть кто-то скажет, что мой ребенок слабый, то, честное слово, без раздумий пошлю этого человека на три весёлых буквы. Потому что этот мальчик, черт возьми, сильнее меня, даром, что младше в три раза. Пройти через такое сможет не каждый, далеко не каждый. И да, у него куча проблем и непроработанных травм, но это никак не отменяет того факта, что характер у этого мальчишки закален похлеще, чем у многих взрослых. — Я… Я н-не хочу. Н-не хочу, чтобы… чтобы было как… как с ней. — Он уже не смотрел на меня, просто плакал, спрятав лицо где-то в районе моей шеи, но слова его все равно были слышны, пусть и разбирать их было сложновато. — Т-ты… Т-ты же н-не… не б-будешь как она? Папа… С-скажи, что н-не… не з-запрешь… н-не накричишь… н-не… не ударишь, — на последнем слове он сорвался на еле-еле слышный шепот, хриплый такой. Боже мой, бедный ребёнок. Да к нему в детском доме, кажется, относились гораздо лучше, чем до него. Я никогда не поднимал руку на женщин и даже не испытывал такого желания. А теперь вот испытал. Прям руки зачесались садануть с размаху этой скотине, посмевшей поступить так с маленьким мальчиком, куда-нибудь в челюсть. Жестоко? Как по мне, то, что она сделала с Арсением — хуже! — Конечно я этого не сделаю, мой хороший. Конечно не сделаю, клянусь тебе. Я думал, что хватка ребенка не может стать ещё сильнее. Ошибся. Он вцепился в мое плечо так, что я не удивлюсь, если обнаружу там синяки. Впрочем, это все такая ерунда, которая сейчас не имеет вот вообще никакого значения. Мой сын плачет, плачет надрывно, то подвывая, то поскуливая как побитый щеночек, а меня будут волновать какие-то отметины, которые он по случайности может оставить? Вот уж точно нет. Неожиданно дверь открылась, и я тут же поднял взгляд, замечая маму. Перепуганную чуть ли не до смерти, раскрасневшуюся. Она явно бежала наверх по лестнице, вероятно услышав детский плач. Изоляция — не изоляция, а такие рыдания сложно не расслышать даже с другого этажа. И неудивительно, что она вошла без стука: когда ты боишься за кого-то, любые личные границы перестают иметь значение, да и самому Арсению сейчас на них откровенно плевать. К тому же мама понятия не имела, что я уже вернулся, я как вошёл в дом, так сразу на второй этаж и поднялся, а потому она наверняка считала, что Арс тут в полном одиночестве, потому и прибежала, как только поняла, что что-то не так. — Что случилось? — испуганно и недоуменно одновременно спросила она, подходя к нам и опускаясь подле меня на кровать. Я только головой покачал, давая понять, что расспросы сейчас будут лишними. К тому же я не уверен, что имею право рассказывать кому-то, даже ей, все, что знаю об Арсении, без его позволения. Мальчик и мне с трудом открывается, вряд ли он готов рассказывать о своем прошлом ещё кому-то, по крайней мере, не вот так сразу. Но в маме моей я очень люблю ее проницательность и умение определять, когда стоит просто помолчать. Не каждый на такое способен, обычно людям так и хочется вставить свои три копейки и получше расспросить о происходящем. А в нашем случае любые расспросы сделают только хуже. Потому она и не сказала ни слова, в моих глазах прочитав, что любые вопросы сейчас излишни. Она только осторожно провела рукой по детской ручке, на что Арсений обратил внимание, на мгновение вскинув на нее затуманенный слезами взгляд. — Бабушка, — всхлипнув, шепнул он, прежде чем отпустить одно из моих плеч и взять за руку ее. Лицо, правда, он опять спрятал ото всех и плакать не прекратил, но, надеюсь, чувствовал себя хотя бы немного увереннее и спокойнее. Или это просто мне слишком сильно хочется в это верить… С лица моей матери даже не думали сходить беспокойство и испуг. Ещё бы, вряд ли она была готова к неожиданным детским слезам. И тем не менее пришла, я бы сказал, прибежала даже, как только осознала, что что-то не в порядке. Потому что переживает, потому что за неделю уже успела привязаться к детям, равно как и мой отец. Да просто потому что бабушка должна быть именно такой. Заботливой, оберегающей, элементарно доброй, в конце-то концов. Это, с одной стороны, так банально и естественно, а с другой… Почему-то на земле все равно остаются люди, которые позволяют себе плохо относиться не только ко взрослым, но и к детям. Да вот только в чем эти дети виноваты? Чем они заслужили такое обращение? Чем его заслужил Арсений, если он не сделал абсолютно ничего плохого? Он просто искал заботы, хотя бы немного. Это ведь такая мелочь, такая, черт возьми, банальная мелочь, которой этот очаровательный голубоглазый ребенок был лишён на протяжении десяти лет своей жизни. И все это время он просто хотел быть любимым, но его некому было любить… И тому, что он теперь успокаивался очень и очень долго, удивляться не стоило.

***

Как хорошо, что завтра суббота, выходной. Во-первых, дети будут оставаться в поле моего зрения, а я неожиданно для себя осознал, что так мне гораздо спокойнее. Спокойнее, когда я уверен, что они дома, что никто их не обидит, что они в безопасности. Во-вторых, чувствовал я себя теперь максимально паршиво, и если бы мне завтра пришлось ещё и на работу идти, то, вероятно, дело бы окончилось нервным срывом. Потому что я сейчас все равно, что выжатый лимон. Чувства вроде есть, но в то же время они тяжким бременем легли где-то внутри моей души и давят, как же сильно они давят. И ведь мама моя чувствовала себя не лучше, хотя она так и не поняла, в чем именно было дело. Об Арсении я и вовсе молчу, времени уже девятый час пошел, а у него по-прежнему глаза красные и опухшие, что, впрочем, неудивительно после такой-то истерики. Да и усталость на его лице была слишком уж очевидной, у мальчика явно закончились абсолютно все силы, и он только и мог, что сидеть на диване, облокотившись об меня. Последнее, правда, было моей инициативой, во мне проснулось столь сильное желание защитить этого ребёночка от всего мира, что я попросту не мог отпустить его далеко от себя. Да и сам Арсений не стремился уходить, отошёл только для того, чтобы душ принять, и вернулся ко мне. И спасибо моему папе и Жене за то, что заметили мое состояние и сумели занять младших, папа так и вовсе с ними и тот домик, который они хотели, для богомола построил, и этого самого богомола туда пересадил, и на плечах их всех перекатал, и на батуте с ними попрыгал, и на площадке, которую вчера установили на заднем дворе, они побеситься успели. Потому что, к моему большому сожалению, я на все эти подвиги оказался совсем не готов. Ощущение такое, будто всю душу вывернули наизнанку и не хочется вообще ничего: ни улыбаться, ни смеяться, ни даже двигаться. Конечно, одаривать ребятишек улыбками все равно приходилось, не могу же я их просто игнорировать, также как приходилось и отвечать на любые вопросы, пытаться делать вид, что все в порядке, когда на самом деле все далеко не так. Младшие ведь не виноваты в том, что мое моральное состояние оказалось где-то на самом дне, а внимание им тоже требовалось, хотя бы чуточку. И пусть я не был в состоянии дать им много, но хотя бы что-то — это уже лучше, чем совсем ничего. Сережа к вечеру уже тоже устал, тот небольшой энтузиазм, который у него имелся днём, уже угас окончательно, а потому он сидел, прижавшись ко мне с другой стороны, и просто спокойно смотрел мультик, включенный на телевизоре. Так как на ночь глядя беситься и разыгрываться ему совсем нежелательно, я такому раскладу был даже рад. В конце концов, часик просмотра телевизора ничего плохого не сделает и зависимости от всяких гаджетов у них не разовьёт. Да и полностью отгораживать детей от виртуального мира тоже не совсем хорошо, в современном-то мире. Так что баланс приходится искать, чтобы не много, но и не совсем мало. Димка с моим папой на полу собирали железную дорогу, купленную, естественно, моими родителями, которые точно решили мне активно помогать в задаче «избалуй детей по полной». Женя была где-то у себя, помогла искупать Антошку и, поняв, что ее помощь больше не требуется, пошла заниматься своими делами. Мама тоже минут пять назад ушла наверх, сообщив, что собирается лечь спать пораньше. И ее можно было понять, я бы тоже не отказался уснуть уже прямо сейчас, да вот только детей раньше десяти на данном этапе уложить нереально. Дима так и вовсе взял себе за привычку делать вид, что лег, а на деле ещё добрый час либо книжку при свете ночника читать, либо игрушки какие-то заранее в комнату утаскивать и играть с ними, отчего приходилось постоянно к нему заглядывать и проверять, а точно ли этот хитрец спит. Сложновато, в общем, пока что борьба с режимом даётся, даже слишком. Но ничего, наладим, просто время на это нужно. И силы, конечно же, правда, их-то как раз сегодня у меня нет. — Паша, включи мне рыбов! — Антошка подкрался так аккуратненько с задней стороны дивана, ручками меня за шею ухватил и прокричал мне это прямо в ухо. — Зайчик, не кричи, пожалуйста, — попросил я, слегка повернув голову, чтобы хотя бы краем глаза видеть его личико. — И нет такого слова «рыбов». Правильно говорить «рыб», ну или «рыбок». — Я знаю, — со смехом отозвался мальчишка, — но мне нравится рыбо-о-о-ов, — протянул он, а потом, отпустив мою шею, начал непонятным образом перелезать через спинку дивана, грозясь свалиться либо на меня, либо на Серёжу или Арса. — Тош, ну вот куда ты лезешь? Можно же просто обойти диван. — Мне пришлось полностью развернуться, чтобы перетащить это чудо маленькое, кудрявое и неугомонное, пока он не свалился на кого-нибудь, из-за чего Серёжка с Арсением, практически лежавшие на мне, были вынуждены потесниться. — Обходить неинтересно, — смешно надув щечки, сказал ребятенок, устроившись у меня на коленях. — Рыбов, Паша, рыбов хочу. Включи рыбов. Ну пожалуйста. О каких таких рыбах ведёт речь мальчик, я не знал. Я в принципе соображал туговато, а тут мне ещё задачу поставили, включи, и все тут. Чтоб я знал, что включать. Мультик это какой-то, что ли? Вполне может быть. — Ты мне сначала расскажи, что это за рыбы такие, чтобы я знал, что включать. — Ну песенка такая, — явно крайне удивленный и возмущенный моим незнанием Антоша даже нахмурился, смотря на меня чуть прищуренно. — Рыбы в море плавают вот так, — неожиданно напел он кусочек и на меня уставился теперь уже просяще. — Включишь? — Где ж ты такую песенку услышал? — придерживая его, чтобы не скатился на пол, я дотянулся до журнального столика, чтобы взять телефон, который лежал на нем. — В садике включали, — пояснил мальчик, заглядывая ко мне в экран смартфона. — Ты ищешь песенку? Включишь? Включишь? Включишь? — Включу, только негромко, хорошо? — Антошка кивнул и радостно хлопнул в ладошки. А как только нужную ему песенку я нашел, так он и вовсе соскочил с моих коленей и отошёл немного в сторону. Зачем? Так танцевать же! И останавливать это маленькое солнышко я не собирался. Да, в комнате образовался тот ещё дурдом, с одной стороны мультики, с другой стороны песенка, с третьей стороны «вы прибыли на станцию», озвученное моим отцом. Но, быть может, именно это и не позволяло мне окончательно скатиться в отчаяние и убеждало в том, что все не настолько плохо, как могло бы быть. Да, запутанно, да, тяжело, да, я совсем не понимаю, как мне себя вести, что делать и… Да многого я не понимаю, если честно. Но, пока хотя бы кто-то из детей способен так искренне улыбаться и просто радоваться такой мелочи, как включенная песенка, я понимаю, что надежда разобраться со всем плохим и забыть это как самый страшный сон всё-таки есть. И пусть песня эта наверняка застрянет у меня в голове, знаю я уже, что у Антошки имеется привычка включать одно и то же по несколько раз, но это не кажется чем-то плохим. Наоборот, помогает держаться на плаву, создаёт некий баланс, будто уравновешивает весы, на одной стороне которых все то, что вывалил на меня Арсений, а сверху ещё и Сережкины проблемы, которые и не переставали меня беспокоить, а с другой — машинки, поезда, богомолы, песенки и горящие озорством глаза. А мне ведь всего-то и надо, что не скатиться в отчаяние…