Ветер в холмах

Вилле хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее. Красиво напиться и кидаться в полицию пивными бутылками, например. Или стащить из клуба вон тот барный стул. Зачем? Для того, чтобы по итогам этого удивительно изматывающего тура почувствовать, что он сам властен над своей жизнью. К финальному концерту на домашней сцене, в «Тавастии», это желание затопило разгоряченную голову целиком и полностью. Однажды у себя в квартире Вилле вспомнил, что она наделен свободной волей, залез на письменный стол и прилепил кеды к потолку армированным скотчем. Как напоминание себе, что он решает, что и как ему делать. Хочет прифигачить кеды к потолку — прифигачит. Захватывающая жизнь рок-звезды была зачастую крепко затянута в плотные графики, связана контрактами и подчинена интересам других, так что свободу доводилось брать короткими урывками. Вилле задавался вопросом, не потому ли все известные люди так склонны к злоупотреблениям и эпатажному поведению. Развалившись на низком диване в гримерной, Вилле без удовольствия прихлебывал из бутылки пиво и на автомате затягивался сигаретой. Гримерка «Тавастии», вытянутая, как пенал, и из-за кафельных стен, обильно покрытых граффити, напоминающая общественный туалет у вокзала, была битком набита людьми. Все шумно праздновали окончание тура, возбужденно галдя, сосредоточенно заливаясь алкоголем и наполняя помещение сигаретным дымом. Отчаянно хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее… Вилле прикидывал, как события вечера будут развиваться дальше. Судя по тому как упоенно хлестали пиво его ребята, скоро им захочется движа и вся честная компания нестройно двинется в «Корону» играть в бильярд до посинения, а потом, в зависимости от типа опьянения — мирно переползут в пивнушку «Leijuva Lahna» через дорогу или с воплями и пением отправятся в «Loose» послушать какую-нибудь местечковую молодежь, играющую гаражный рок. А под утро он пойдет домой, дрожа от накатывающего похмелья. Скукотища-то какая. — Эй, ты живой там? — Миге дружелюбно потрепал Вилле по плечу. — Я андэд, — хмыкнул Вилле и чокнулся бутылкой с Миге. — Куда думаете идти? — «Корона»? — пожал он плечами. Бинго. Вилле послушно кивнул. Он поднялся с дивана, прошел к двери, ведущей на сцену, чтобы выглянуть в зал: толпа перед сценой почти рассосалась, перейдя в соседний зал к гардеробу, только стайка пьяных тинеджеров перед сценой танцевала под замиксованный тяжеляк. Значит, скоро можно выдвигаться. Вилле залпом допил выдохшееся пиво и направился к холодильнику за новой бутылкой. Ковыряя крышку сточившейся открывашкой, Вилле разглядывал людей. Его музыканты, друзья, знакомые, музыканты из дружественных групп. Незнакомые лица приведенных в качестве «+1» на бэкстейдж. Не то что бы Вилле не нравилось все происходящее, но… Развернувшись, он чуть не врезался в девушку с длинными русыми волосами в линялой футболке Guns’n’Roses. Он знал ее, но имя ускользало из памяти. Прежде они встречались пару раз ровно при таких же обстоятельствах — она была девушкой барабанщика из одной дружественной группы, и, судя по всему, не была поклонницей подобных сборищ. Большую часть времени в шумных прокуренных примерках она проводила, разговаривая с кем-то одним в углу и потягивая пиво со скучающим видом. Словом, была в этот вечер с Вилле на одной волне. Туули, ее звали Туули — «ветер». — Ох, извини, — смутился Вилле и кивнул на холодильник. — Тебе открыть бутылочку? Туули помялась. — Честно говоря, я бы хотела вина… Вало с готовностью схватил бутылку со столика рядом. — Не хочешь выйти на свежий воздух? — предложил он. — Погоди, возьму куртку и сигареты, — оживилась Туули. Стылая октябрьская ночь, сгустившаяся во внутреннем дворе «Тавастии», пробрала до костей и отрезвила оплеухой. Туули вышла вслед за Вилле. Короткая курточка с лохматым искусственным мехом на воротнике. Черные меховые же наушники, делающие ее миловидное лицо еще более детским. На руках митенки в серо-красную полоску. Сколько ей, 19? 18? — Пошли? — Вилле махнул бутылкой в сторону улицы. — Куда? — опешила только закурившая Туули. — Но… Йоонас… Ах, Йоонас. Её бойфренд. Вилле нутром ощущал, что тут можно бы по-ницшеански подтолкнуть падающего, но меньше всего хотел искушать и давить, поэтому он просто молча ждал, что Туули скажет дальше. Конечно, возможность ненавязчиво украсть с вечеринки чужую девушку щекотала нервы, но все же хотелось быть магом, исполняющим чье-то тайное желание, а гамельнским крысоловом, крадущим детей. — Сейчас, рюкзак, — Туули сдалась, поникнув плечами, но улыбаясь. Едва зажженная сигарета полетела на асфальт. Когда она вернулась с маленьким кожаным рюкзаком на плече, Вилле все-таки не удержался от подкола: — А как же Йоонас? В этот раз Туули молча посмотрела на него. Глупый вопрос, и правда. — Какое у тебя любимое место в Хельсинки? — Вилле примирительно протянул Туули бутылку вина. Туули задумчиво отхлебнула вина и вернула бутылку. — Много разных. Сейчас, пожалуй, Холм обсерватории. Там, где смотровая площадка над портовым терминалом. — Пошли? — Давай, — Туули снова улыбнулась, но уже иначе. Искренне, с глазами. — Меня зовут Туули. — Я помню. Красивое имя, тебе идет. Она усмехнулась. — Мою старшую сестру зовут Илма («воздух»). Она в том году закончила университет, нашла работу, вышла замуж… А меня так и носит, неприкаянную. Так что да — и правда идет. Вилле приложился к бутылке. Кажется, он недооценивал эту девочку. Октябрьский Хельсинки ласкал холодной вампирской романтикой. В тур он уехал еще на излете летних серых ночей, назойливо выглядывающих из-за плотных штор. И раз — вот тебе излюбленная мрачная романтика, предхэллоуинский мандраж, сулящий очередную «сладость или гадость», а то и встречу с призраками прошлого. — А почему ты вдруг решил уйти с собственной тусовки? — спросила Туули, пока они стояли на красном свете, чтобы перейти на другую сторону проспекта. — Ммм… Знаешь, здесь дело в концепте свободной воли, — сначала Вилле хотелось упростить и сказать, что захотелось прогуляться, но почему-то он решил выложить как есть. — Что ты имеешь в виду? — Ну… Знаешь, иногда нужно сделать что-то для того, чтобы просто доказать себе — я могу это сделать. — Интересная мысль. Никогда не думала об этом так. — А почему ты согласилась уйти? Загорелся зеленый. — Мне было скучно, — просто ответила она. — Иногда такой короткой фразой можно сказать очень многое… — отметил Вилле. Не звучит ли это так, будто он пытается намекнуть на ее шаткие отношения с Йоонасом и воспользоваться обстоятельствами? Он прислушался к себе. До его дома пятнадцать минут пешком. Короткая минута смущения из-за вечного беспорядка. Тепло повседневного хаоса, бисквитная пыль на стопках CD-дисков. Робкое, но многообещающее прикосновения губ. Нет, не стоило того. Все эти истории на одну ночь приносили только разочарование и неуютную утреннюю суету. Впрочем, последняя такая ночь — Франкфурт, сомнительный бар, загорелая блондинка в длинном платье с бесконечным вырезом — принесла еще и астматический кашель от ее удушающего кокосового лосьона для тела. Это все та же бесконечная скука. А здесь, похоже, была возможность прикоснуться к чужому космосу. — Расскажешь мне потом о своих интерпретациях, — Туули даже не пыталась кокетничать, слава дьяволу. — С удовольствием! Улица подвела к краю тускло освещенного парка, горбящегося холмом над Южным портом. Где-то заливалась хохотом традиционная стайка пятничной пьяни. — Кстати ты знаешь, что в этом парке обычно даже алкаши особенно мирные? — очень серьезно произнесла Туули. — Откуда такая статистика? — засмеялся Вилле, взбираясь вслед за Туули по крутой дорожке, усыпанной шуршащими листьями. — Многочисленные личные наблюдения. Они вышли на смотровую площадку, окруженную скамейками по периметру. Посередине возвышалась скульптура «Терпящие кораблекрушение». Над портом довлела громада круизного парома, светя медовыми сотами кают. — Удивительно, здесь обычно полно народу в такое время, — Туули с удивлением обернулась на Вилле. — Кайрос, бог счастливого мгновения и удачных обстоятельств, — пробормотал Вилле почти про себя. — Я тут очень давно не был. Спасибо, что привела меня сюда. — Пожалуйста. А тебе спасибо, что увел меня оттуда. Я очень хотела, но не решалась. Видимо, все же удалось стать магом — исполнителем желаний. Они стояли бок о бок у ограды, рассматривая нервный блеск моря и слои городского пейзажа, над которым сиял белым крылом Кафедральный собор и тусклой багряной рифмой отсвечивала Русская церковь на Катаянокке. — Так что же ты услышал в моей фразе «мне скучно»? Расскажешь? — Туули посмотрела на него с изучающим прищуром. Вилле охотно кивнул — ему было искренне интересно с ней беседовать. Она казалась каким-то тихим параллельным миром, будто совсем не тронутым ржавчиной всей этой рокерской жизни. Будто она обладала той самой свободой воли, решая, с какими сторонами этой жизни она будет вступать в реакцию, а какие проскользнут мимо, не задевая. — Хорошее знание себя. Ты интроверт, да? — Туули только неопределенно склонила голову вбок. — Усталость от компромиссов… И, полагаю, мнение Йоонаса для тебя сейчас не приоритете. Туули посмотрела на него с какой-то бесконечной усталостью и протянула руку за бутылкой вина. Нет, ей явно больше девятнадцати. — В прошлый раз он вообще забыл, что я была с ним, и уехал один. — Звучит дерьмово. — Ага. Да и в целом… Я не против этих тусовок. Но раз в месяц более чем достаточно. А не с одной парти на другую. Это не для меня. — А что тогда тебе нравится? — Водить машину. Запах дегтя в старой сауне. Вырезать из дерева. Искать в сэконд-хендах старые чужие открытки, — она говорила тихо, но в тишине осенней ночи ее было прекрасно слышно. По спине у Вилле бежали мурашки. Она и в правду была ветром — стихией, существующей только на свободе, между небом и землей. Прокуренный бэкстейдж «Тавастии» для Вилле был стандартной средой обитания, а для нее — Голгофой, на которую она раз за разом шла из-за вот этих не самых возвышенных отношений. Ему ли жаловаться на несвободу? Вилле ощущал одновременно свербящую жалость, и восхищение, и жгучее любопытство — как, почему стихия разрешает заключать себя раз за разом в душный склеп, когда перед ней — вот, на блюде целый город, целый мир. Мог ли он хотя бы попробовать представить себя с такой девушкой? Какой была бы его жизнь, какой были бы ее глаза? Улыбалась бы она чуть менее раненно? Или он бы тоже не смог уберечь её от ночных побегов из душных гримёрок? В любом случае, он не видел ни единого способа соскользнуть из этого мира в параллельный, где это было бы возможно. — А еще тебе нравится Guns N'Roses? — почему-то спросил он. — Да, еще с детства. Я ходила с папой на концерт. — Какая песня у них любимая? Вместо ответа Туули сняла с плеча рюкзачок и, покопавшись в нем, выудила CD-плеер, обмотанный наушниками, и органайзер дисков. Найдя нужный, скормила его плееру. Протянула Вилле наушник. Перебор струн мягко просел прямо за грудину. Talk to me softly There's something in your eyes Don't hang your head in sorrow And please don't cry… Вилле протянул ей руку, и — боже, как сентиментально, до тошноты шаблонно, и предельно тупо, но единственно верно, — приобнял, уводя в танец. Туули приняла правила игры, положив ему руку на плечо. Если уж играть в романтическую комедию — то до конца. С "Don't Cry" в наушнике, с пенсионерским медляком в ночном парке. И ничего плохого в этом нет, если именно этого им хотелось в этот момент. Вилле знал, что они проговорят еще час-другой и распрощаются, вероятно навсегда. Вроде бы необходимо что-то с этим сделать, но это и было прекрасно… На тягучем гитарном соляке он, не выдержав, склонился и целомудренно коснулся губами ее виска. С ней было хорошо просто молчать. И быть рядом на этой смотровой площадке, на этом холме, продуваемым всеми ветрами, пока кода рок-баллады нежно таяла в ночи.