На память?

Воланд оглядывает висящий на шее на золотой цепи дарх. Рад бы повесить на серебряную, да только уж больно повадились лопухоиды освящённым серебром нечисть вроде него изгонять. А золото — во-первых, модно, а во-вторых, тот самый металл, за который так любят гибнуть смертные и по сей день. Эти же слова, сочинённые им, выгравированы на цепи. Остроумная находка тартарианского мастера. В сосульке, довольно посверкивающей, виднеется отражение стража. Имеются, конечно, ассиметрия и прочие недостатки — превращение из светлого стража в тёмного всё-таки не прошло даром. Постоянными спутниками его с тех времён стали почерневший левый глаз, до переломного момента сверкавший тёплым, но лукавым зелёным огоньком, кривые рот и брови. Впрочем, исполнять роль искусителя это ему не мешает. Вдобавок могло быть и хуже. Стоит благодарить Кводнона за то, что крылья его, в отличие от Лигула, не срослись за спиной уродливым горбом, а просто отпали за ненадобностью. Где-то на самом донышке гранёной прозрачной сосульки-дарха сверкают синим два эйдоса — маленьких, но очень ярких. Голубые искорки, практически лишённые лиловых пятен. Странно они смотрятся среди множества других, насыщенно-фиолетовых эйдосов. И потому для Воланда они самые памятные. В тот раз господин барон прибыл в Москву этак в 27425 году от сотворения Мрака. По лопухоидному летоисчислению тогда был... дайте-ка вспомнить... 1931-й. На самом деле никакой особо системы не было в том, кого он тогда лишал бессмертия. Сказал Лигул: «Срочно нужны эйдосы, у нас дефицит» — пожалуйста, нате. Их он забирал без разбора у всех, в ком видел хоть фиолетовое пятно Мрака. Давил, выманивал, добивался любыми средствами, чуть ли не как комиссионер... Воланд невольно усмехается такому сравнению. Ха, скажешь тоже, комиссионер! Нет, их он, в отличие от многих, почитает за существ, достойных хоть минимального уважения. Взять, к примеру, Фагота. Славный малый, не такой, как другие. Недаром он был вылеплен самым первым — на фоне последующих комиссионеров он просто совершенством кажется. Говорят, что первый блин комом, — впрочем, эту пословицу придумали лопухоиды, а им свойственно ошибаться. И всё же отпускаться до уровня комиссионеров... Он выше этого. Он просто играл, играл с наслаждением, упиваясь самим осознанием своего превосходства над смертными. Не лизоблюдничал, не подхалимствовал, как они, а именно соблазнял и искушал. И разница тут не только в словах. А вот с этими двумя эйдосами — случай особый. Больше всего ценятся среди стражей Мрака именно такие, добровольно отданные ради какой-то высокой цели. Как же, Лигул побери, это было хитроумно — пообещать двум уставшим от несправедливости мира и терзаний душам вечный покой. И ведь ни капли не обманул, всего-навсего сказал, что покой этот будет без Света, а затем с достойной этого же самого Света пунктуальностью исполнил обещанное. Многострадальные лопухоиды, как он их понимал! Они готовы были отдать всё что угодно, лишь бы обрести покой вместе. Что же, так оно и вышло — вот они, две голубые искорки, теплятся друг рядом с другом. Вот он, покой без Света. Без Эдема. Почему он так ими дорожит? Почему не продал до сих пор ни одному комиссионерчику с пластилиновым лицом, сулящему за них восемь таких же? Почему, когда Лигул, на которого он и работает и которому так предан, потребовал отдать два подозрительных эйдоса ему, он просто в деликатных выражениях отослал горбатого главу Канцелярии в нижние уровни Тартара? Не просто же на память он их у себя оставил? Не раз он задавался этим вопросом, и лишь теперь на горизонте маячит смутная догадка, которой даже он, племянник небезызвестного Змия, поражается. Он всегда был верным слугой Мрака. Первым примкнул к Кводнону и мятежным стражам — даже Лигул, сам коварный и подлый Лигул, подключился позже. С ним был и Бегемот, до Падения бывший обыкновенным полным черноволосым стражем, а затем превратившийся в кота-оборотня, и друг пустынь Азазелло, бессменная огненная рыжина в волосах и бельмо на глазу у которого появились после присяги Тьме. Активнейшее участие Воланд принимал в создании Канцелярии — как-никак, бюрократию изобрели именно Тёмные, и в этом плане Светлые что-то переняли у них (уникальный случай!). С тех пор неотступно следовал путём Тьмы именно в представлении канцеляристов — не яростно-гневной, а расчётливой и в некотором роде привлекательной, — кто встанет на её сторону, если она будет только угрожать? И всё же где-то в глубине души (души? душа присуща только людям — натуры, скорее) он сохраняет нечто от Света. Живёт в нём нечто, что иногда предостерегает от зла. Не в такой степени, как у Арея, — мечник вообще находится по ту сторону Мрака и Света, — но что-то осталось в нём со времён Эдемского сада: чувство справедливости и в некотором роде сострадание. Сострадание к смертным, которые рано или поздно погубят род свой по собственной глупости. Но то обстоятельство, что в дархе-сосульке на его шее находятся два практически кристально чистых эйдоса, красноречиво говорит о том, что не до конца всё-таки лопухоидов испортил квартирный вопрос. Есть у смертных ещё надежда на спасение и жизнь. И этой же надеждой подпитывается Воланд. Ведь пока живёт Свет, жив и Мрак.