Habibi

Звуки флейты эхом отскакивают от стен; им вторят какие-то струнные. Барабанный бой пульсацией расходится по полу, рождая сладкую дрожь по коже. Пламя свечей то и дело колеблется, отбрасывая на мраморные колонны извивающиеся тени; отражаясь золотыми бликами в колдовских голубых глазах; путаясь золотыми нитями в ярко-рыжих волосах, что сами похожи на огненные всполохи. Дазай смотрит и не может насмотреться. Даже если его веки тяжелы после долгого дня, даже если слипаются из-за позднего времени и нескольких кубков сладкого вина, он всё равно продолжает смотреть. Всё его существо, весь смысл его существования сужаются в эти минуты до ритмичной музыки, звона монисто на чужих бёдрах и того, как руки Чуи - его прекрасного, прекрасного Чуи - выписывают в воздухе неведомые узоры, знаки, созвездия, что то и дело вспыхивают мерцанием из-за того, что кремовая кожа покрыта золотой пудрой. - Прекрасен... - бессознательно выдыхает Дазай; задыхается, когда взгляд голубых глаз впивается в него, крюком цепляется за саму душу. Усмешка, что скользит по тонким губам - само искушение. Чуя знает, что хорош. На его голове повязан узлом набок ярко-синий шёлковый платок. Расшитая синими нитями и украшенная монисто короткая чёрная жилетка не скрывает подтянутого живота и плавных линий боков. Подпоясанные синим кушаком чёрные шаровары заставляют то и дело оглаживать взглядом округлые ягодицы, когда Чуя поворачивается спиной, покачивая бёдрами в такт музыке, что всё набирает и набирает скорость и ритм. - Тебе нравится? Голос Чуи низкий и хриплый. Он рождает в Дазае дрожь, вплетается в тот клубок желания, что уже свернулся в его нутре, и усиливает его, разжигает пламя, что каждый раз грозит сжечь Дазая, спалить его дотла. И Дазай не против. Он согласен на всё, пока Чуя рядом с ним, танцует для него, принадлежит ему, хранит его. Даже сейчас, когда он немного пьян от вина, возбуждён из-за своего маленького представления и потерян в удовольствии от осознания того, как неприкрыто Дазай хочет его, каким собственником в отношении его является, его взгляд, острый и цепкий, пусть и подёрнутый пеленой, то и дело обшаривает тёмные углы личных покоев Дазая и распахнутые окна. На его кушаке даже в этот интимный для них момент закреплены ножны с острым кинжалом. В широких золотых браслетах на его запястьях и щиколотках чехлы из мягкого дерева, скрывающие и хранящие отравленные иглы. - Позволь мне прикоснуться к тебе, - просит Дазай; просит и не стыдится того, как срывается от желания его голос. Усмешка Чуи превращается в ухмылку, злую. О, как он любит дразнить. И он дразнит сейчас, когда поворачивается к Дазаю боком и делает несколько плавных волн всем телом, из-за чего Дазай чувствует вспышку раскалённого жара внизу живота, а после поворачивается к нему лицом - своим прекрасным, незабываемым лицом - и проводит ладонями по бёдрам, покачивая ими из стороны в сторону. Монисто громко звякает. Звуки флейты за дверями становятся громче. Глаза Чуи, прозрачно-голубые, подчёркнутые чёрной охрой, будто видят Дазая насквозь, и Дазай не имеет ничего против. Если бы Чуя пожелал, он бы преподнёс ему своё сердце на серебряном блюде. - А ты заслужил? Нэ, Дазай? - фривольно спрашивает Чуя, вновь поворачиваясь к нему спиной. Боги знают, как сильно Дазай хочет наплевать на игру Чуи и сорваться с места, чтобы вжать его в стену, зарыться лицом в его волосы на затылке, вдыхая их запах, а после пометить его шею метками от своих губ и зубов. Боги знают, как сильно ему хочется обласкать ладонями каждый плавный изгиб тела Чуи, почувствовать жар его кожи, собрать пальцами его дрожь, прижаться к нему всем собой, чтобы дать знать о своём желании, дать почувствовать его. Впрочем... - Уже так взволнован, - едва слышно посмеивается Чуя. Он знает. Конечно, он знает. Физически, душевно - он знает обо всём, что делает с Дазаем; знает, что каждый его взгляд, каждый вдох, каждая улыбка - всё это заставляет сердце и душу Дазая болеть. Мог ли он подумать о том, что строптивый мальчишка-вор, которого когда-то привела во дворец Мори его верная советчица Коё, станет самым сильным и умелым бойцом и при этом самым искусным танцовщиком? Мог ли он предположить, что Судьба повяжет его с этим воплощением песчаной бури, запечатанной в облике кремово-медной розы? Нет. Нет, конечно, нет, ведь изначально они терпеть друг друга не могли. - Ну же, Чуя, - добавляет в свой тон требовательности Дазай. - У меня был тяжёлый день. Не заставляй меня приказывать. - Ты думаешь, я подчинюсь твоему приказу? - насмешливо вскидывает бровь Чуя. Но он всё же начинает приближаться, и Дазай так рад этому, что забывает указать на то, кто из них племянник султана, а кто - его телохранитель и развлечение в одном лице. Впрочем, Чуя всё равно не купился бы на эту уловку. Его уже давно не трогает разница в их положении, потому что он знает, как знает и Дазай - как знает и весь чёртов дворец - о том, что Дазай давно у него под ногой. Под босой, разрисованной золотой охрой, украшенной широким золотым браслетом ногой, которую Чуя ставит аккурат между широко раздвинутых коленей развалившегося на подушках Дазая. - Настолько отчаялся? - дразняще улыбается он. А потом делает такую волну всем своим телом, что Дазай невольно задумывается о том, не может ли Чуя на самом деле быть змеёй в человечьем обличье. У него будто нет костей. Тело подтянутое, кожа мягкая, но очень упругая. В сгустившемся пряном воздухе от него пахнет жаром и горячим песком, и сладким вином, и немного потом и мускусом. Так сладко. Дазай хочет его себе, без остатка. Если бы он мог просто поглотить его, чтобы навсегда скрыть от жадных взглядов, которые бросают на Чую его друзья и враги, и девушки из гарема, и эти пустоголовые амбалы, что вечно ходят за Дазаем тенью, куда бы он ни отправился, и люди на улицах, и даже верные Акутагава и Ацуши, которых обычно не волнует ничего, кроме самого Дазая - если говорить об Акутагаве - и еды - если говорить об Ацуши. - Позволь мне прикоснуться к тебе, - повторяет Дазай; почти умоляет. И Чуя сжаливается, подобно снизошедшему до преклонившего колени служителя храма богу. Его лицо вдруг оказывается так близко, что Дазай теряет себя в прозрачной сини его глаз. Запах цитруса окутывает его обоняние. Чужой жар эфемерно опаляет кожу. Дазай видит крошечные трещинки на губах Чуи; видит мерцание золотой пыли на его щеках; видит голод, с которым на него пялятся из чужих расширенных зрачков оскалившие жадные пасти демоны - он хочет Чую себе, без остатка, но и Чуя пожрал бы его, если бы мог, вплоть до костей. Когда Чуя размыкает губы, Дазай ожидает очередной насмешки, колкого замечания, но - Чуя лишь шумно выдыхает, будто путник, что наконец-то добрался до священного оазиса с чистой родниковой водой, а после его рука взлетает в воздухе, и Дазая бьёт молнией. Всего лишь прикосновение, такое простое и даже невинное - пальцы скользнули по щеке - но по коже тут же растекается жар, и Дазай гулко сглатывает, потому что это лёгкое прикосновение есть обещание того, что последует за ним; потому что он не видел Чую весь день, это их первый контакт за бесконечно долгие часы, и Дазай голоден, голоден, так голоден до ощущения рук Чуи на своей коже, до ощущения его присутствия рядом с собой. - Только посмотри на себя, - шепчет Чуя. Он всё ещё покачивается в такт музыке. Его стопа съезжает опасно близко к промежности Дазая. - И в самом деле отчаялся... - Чуя... - почти беззвучно выдыхает Дазай, прикрывая глаза. Ему наплевать, насколько отчаявшимся он выглядит. Ему наплевать, что он ластится к ладони на его щеке, будто какой-то щенок. Всё, что имеет значение, это Чуя: смотрящий на него, делящий с ним один жаркий воздух на двоих, рождающий в его теле сладкую дрожь. Чуя и только Чуя, который мгновение спустя ловким движением убирает ногу вниз, а после оказывается на его коленях. И это жалко и почти стыдно, но Дазай стонет только от этого - от того, как ощущается вес Чуи на его коленях; от того, как его талия ощущается под его пальцами, что тут же впиваются в мягкую кожу, оставляя луны от ногтей и вырывая из Чуи кошачье шипение; вызывая в его теле ещё одну головокружительную в своей плавности волну. - Не оставляй следов, - напоминает Чуя, когда Дазай подаётся вперёд и вжимается губами в покрытую испариной кожу его горла. Да, это главное правило, которое Мори - отнёсшийся к этому открытию на удивление снисходительно, будто знал заранее, чем всё кончится - поставил, когда узнал о них - никаких открытых меток, никакой вульгарности, никакого отбрасывания тени позора на фамилию правящей семьи. Дазай ненавидит этот запрет и ещё больше ненавидит, что понимает лежащие в его основе причины. Этот Совет старикашек, из которых сыплется песок, проест Мори плешь, если узнает о связи наследника, пусть и не по прямой линии, с охранником и на полставки - для развлечения и ради бунта - мужчиной-танцовщиком. Мори, в свою очередь, проест своими нотациями плешь Дазаю, а потом подключатся Коё и Хироцу, и Дазай может потратить своё время на кормление Чуи виноградом с рук вместо того, чтобы выслушивать весь этот занудный бубнёж. - Как ты хочешь? - хрипло шепчет Чуя, глядя затуманенными глазами в потолок и стараясь прочувствовать каждый поцелуй, что оседает на его шее. И думает о том, что пора прекращать эту пусть и забавную, но явно затянувшуюся игру с поддразниваниями, когда Дазай обхватывает его подбородок пальцами и заставляет опустить голову и посмотреть на себя. Этот взгляд - Чуя никогда не устанет от него. Когда они с Дазаем были младше, и первым осознавший свою влюблённость в него Дазай начал пытаться заявлять на него права, Чуя так бесился, что только боги знают. Но он явно бесился больше, когда узнал, что Совет решил устроить сватовство и пристроить под бок Дазая девицу, дочь одного из этих старых толстосумов. Он не знает, как Дазай сумел от этого отвертеться, но в ту ночь они впервые поцеловались, и тогда же Чуя понял, что голодные жадные демоны в глазах Дазая - отражение его собственных. - Просто двигайся, - шепчет Дазай в его губы, проводя большим пальцем по нижней, сжимая пальцы свободной руки на его бедре. - Просто танцуй... И Чуя танцует, сам не замечает, как начинает двигаться. Его гибкость позволяет ему гнуться в спине и пояснице даже сидя на коленях Дазая. Его ловкость рук позволяет ему выписывать в воздухе завораживающие плавностью движений запястьями линии и будоражить Дазая оглаживанием его лица и плеч в считанных миллиметрах от кожи, но никогда не касаясь. Когда флейта срывается на резкий пронзительный визг, Чуя не может сдержать стона. Он всегда был слаб к звукам флейты, за что Дазай не раз сравнивал его с коброй - как и за его молниеносные смертоносные атаки - но это другое. Всё совсем по-другому, когда он пьян от вина и желания и может чувствовать жар тела Дазая, который не может удержать свои руки от блуждания по его плечам, рукам, бокам, шее, бёдрами. Его губы тоже везде - на щеках, на шее и ключицах. Его заполошное дыхание оседает на коже мурашками. Дрожь его пальцев высекает в нутре Чуи искры, из которых вскоре вспыхивает яркое жаркое пламя. - Чуя... - задыхаясь, стонет Дазай, когда Чуя резко подаётся вперёд, сдвигая их бёдра. Барабанный бой становится громче и резче. Чуя поводит бёдрами из стороны в сторону. Монисто громко звенит в такт. Из груди рвётся хриплый голодный рык. Дазай так красив перед ним - растрёпанный, раскрасневшийся, с шалыми глазами. Он пьян, так сильно пьян от вина и желания. Из-за пламени свечей его глаза бликуют янтарём. Его ногти снова впиваются в бока Чуи, когда их бёдра сталкиваются, рождая сладкое томление, и Чуя думает о том, что если правящая семья - воплощение богов на земле, то Дазай самый жадный из всех, и Чуя с радостью бы вырезал для него своё сердце из груди и преподнёс на серебряном блюде. - Только мой, - шепчет он, обвивая шею Дазая руками, зарываясь пальцами в его густые непослушные кудри. - Только твой, - эхом отзывается Дазай, перехватывая его взгляд. А после они одновременно подаются вперёд, и соприкосновение их губ - падение звёзд в ночи и солнечное затмение на дневном небосводе. Это несравнимо с первым прикосновением Чуи к Дазаю этим вечером. Это несравнимо с тем, как их бёдра трутся друг об друга, пока Чуя покачивается в такт льющейся музыке. Это несравнимо ни с одним поцелуем, который у них уже был, и не сравнится ни с одним поцелуем, что у них ещё будет, потому что каждый их поцелуй - нечто особенное, глубоко интимное, ни на что непохожее. - Мой, - повторяет Чуя в чужие губы, прихватывая и оттягивая нижнюю. Хватка Дазая на его боках становится крепче. Он сдвигает их бёдра ещё ближе, и Чуя не сдерживается, громко стонет в поцелуй, когда удовольствие яркой вспышкой пронзает его позвоночник. Ему почти стыдно от того, как всё это ощущается - чертовски остро и хорошо. Не то чтобы они никогда не занимались чем-то подобным, за три года отношений они перепробовали многое, но есть что-то во всей этой ситуации, что особенно заводит Чую. Просто всё это - чарующая флейта, сладкое вино, мерцание свечей - будто отражение притяжения, что связало их с самой первой встречи. Чуя всегда ищет глазами Дазая среди других людей и находит. Дазай всегда ищет Чую и только Чую среди толпы. Они всегда тянутся друг к другу, движутся друг другу навстречу, и неважно, сексуально это или нет - между ними всегда рождается тепло, которое в любой миг может превратиться в нестерпимый плавящий жар. Совсем как сейчас. Чуе кажется, его кости и в самом деле исчезли. Он извивается на коленях Дазая, задыхаясь от его поцелуев, от его близости, от удовольствия, которое рождает трение их бёдер, и в багровой пелене перед его глазами вспыхивают яркие звёзды. И Дазай отвечает ему тем же. Его жадный пристальный взгляд, его собственническая хватка, и то, как он нетерпеливо подаётся бёдрами навстречу - они резонируют физически, как до этого резонировали эмоционально, пока Чуя дразнил Дазая невозможностью прикоснуться к нему, распаляя их обоюдный голод друг до друга. Казалось бы, всего одни световые сутки вдали друг от друга, но пальцы Дазая будто хотят прорвать его кожу и добраться до рёбер, до запертого в них сердца, тогда как зубы Чуи всё сильнее и сильнее терзают губы Дазая. Он знает, кровь Дазая не голубая, красная, но уверен, что однажды всё-таки найдёт в ней растворённое золотое сияние наместника богов на земле. - Чуя... - выдыхает, шипит, рычит, стонет Дазай. В его имени смешалось так много. Бёдра Дазая несколько раз несдержанно толкаются в его собственные, и Чуя-таки чувствует кровь на языке, но только свою, потому что Дазай так небрежен в последнем поцелуе, а губы Чуи действительно сухие и обветренные после дня, проведённого по заданию в пустыне. Но Чуе нравится. Мимолётная вспышка боли почти освежает, отрезвляет, и тем слаще почувствовать собственную волну освобождения, когда ладони Дазая скользят на его ягодицы, сжимая, флейта снова взвизгивает, и Чуя запрокидывает голову, жмурясь и чувствуя жадные влажные губы на своём горле. - Дазай... - почти благоговейно шепчет он, дрожа всем телом и чувствуя себя так, как наверняка чувствуют себя все эти жрецы в храмах, которым под дурманящими настойками чудятся явления богов. Бог Чуи самый настоящий и живой, дрожит против его тела в затихающей волне удовольствия и клеймит кожу его бёдер отпечатками своих прикосновений, которые никто никогда не увидит под тканью шаровар - их очередной маленький секрет. Опустив запрокинутую голову, Чуя смаргивает невидимую звёздную пыль с ресниц, перехватывает пристальный взгляд багрово-коньячных глаз, жар которого немного поутих, оставив томное тление, и вновь подаётся вперёд. Его ладони обхватывают чужое лицо. Большие пальцы скользят по скулам, о которые, по слухам, можно порезать кожу. Дазай улыбается ему: сыто, довольно, с ленцой. Чуя улыбается в ответ: насмешливо и привычно немного жадно. - Знаешь, вор один раз, вор на всю жизнь, - шепчет он в чужие губы и медленно ведёт языком по нижней, чувствуя глубокое удовлетворение от того, как дыхание Дазая тут же немного сбивается. - Но кто бы мог подумать, что я украду величайшую драгоценность мира? Глаза Дазая на мгновение распахиваются чуть шире. Ресницы трепещут. Губы приоткрываются. Такое беззащитное выражение лица и искреннее удивление - Чуя забирает всё это в сокровищницу своей памяти вместе с эфемерным румянцем, который оседает пылью на щеках Дазая, и который Чуя пытается собрать мягким поглаживанием пальцев. Но, как и всегда, Дазай быстро берёт себя в руки; и не только себя. Миг, и Чуя падает спиной в ворох атласных подушек, а сам Дазай нависает над ним, закрывая собой от всего мира, вклиниваясь между его бёдер и прижимая его за плечи к прохладным простыням. - Что ж, воры должны сидеть в тюрьме, - сахарно тянет он, сверкая потемневшими глазами, в которых вновь начинает просыпаться голод. Некоторые свечи потухли из-за их резкого движения. Пламя оставшихся золотит глаза Дазая, подсвечивая их изнутри почти мистическим сиянием. Чуя читает в них: «Поэтому я стану твоей тюрьмой, отберу твою свободу» и обвивает его руками за шею, резким рывком притягивая к себе для несдержанного, влажного, откровенно распутного поцелуя; ухмыляется, когда Дазай дрожит в его хватке и стонет в поцелуй. Тюрьма, да? Если это Дазай, Чуя совершенно не против.

|End|