Ей, недосказанное

1. Первый раз Лепс увидел Дашу на скейтборде. То был день слепых прослушиваний — сейчас он уже и не вспомнит, какой по счету. Пользуясь коротким перерывом, наставник выскользнул на улицу и достал спрятанные во внутреннем кармане пиджака сигареты. Дымил Григорий давно, злостно и втайне ото всех — врача, семьи, коллег и даже просто прохожих. Он встал за углом и глубоко затянулся. Позже Нуки призналась, что выбрала наставником именно Лепса ровно в тот момент, когда на секунду отвлеклась от скейта и увидела его там, флегматичного, с зажженной сигаретой в зубах, прямо под ярко-красной табличкой «Не курить!!!». 2. — Почему? — Я вдруг подумала, что поодиночке бунтарям иногда бывает грустно. В тот день, в «Голосе», мне именно так и было. 3. Напротив съемочного павильона, через дорогу, протянулась аллея с редкими деревьями, поломанными скамейками и неработающим фонтаном. Лепс уже минут десять наблюдал за какой-то девчонкой, что увлеченно каталась на скейтборде туда-обратно. Он давно выкурил две привычные сигареты, надышался свежим воздухом, съел половину пачки «Орбита» — если Анна учует запах дыма, ему не поздоровится, — и получил возмущенное «Где тебя носит?! Съемки начались!» от Полины, но не уходил. Скейтбордистке на вид было лет семнадцать, не больше: тонкая девчоночья фигурка, узкие драные джинсы, голый живот, кроссовки и какая-то безумная прическа в виде вороньего гнезда на голове. Повороты становились все более резкими, треск — оглушительным, трюки — опасными. «Упадет ведь», — с внезапной досадой подумал Лепс. — «Молодежь… И куда родители смотрят?». Но Нуки не падала. 4. Он встретил Дашу еще раз через пару часов, когда, задумавшись, ошибся коридором и попал в просторный зал, где дожидались своей очереди будущие участники. Между ними, пытаясь навести порядок, со списками в руках сновали ассистенты. Помещение было проходным, и Григорий, краем глаза взглянув на бесформенную, шумную толпу, быстро двинулся вперед. Уже на ходу взгляд зацепился за что-то смутно знакомое. Скромно стоящий у стены потрепанный скейтборд. Драные джинсы, голый живот с пирсингом, черно-белые кеды и высокий растрепанный хвост из дредов. А еще глаза. Огромные серые глаза, что не отрываясь смотрели на него и сверкали весельем и любопытством. Ей далеко не семнадцать, но с того дня Лепс так и окрестил ее мысленно — «девчонка», и ничего не мог поделать с дурацкой привычкой. Тем же вечером к «девчонке» накрепко привязалось короткое, нескромное, опрометчивое «моя». 5. Иначе и быть не могло, ведь от ее голоса у Лепса впервые в жизни, на несколько мгновений, остановилось сердце. 6. — А при чем здесь скейт? Остальные не поняли, но Даша лукаво улыбнулась. Первый раз улыбнулась одному ему. — Нервничала перед встречей с вами. Каждый шаг Нуки к его креслу отдавался гулким ударом под ребрами. Сердце ожило и застучало с новой, удивительной силой. Она — его. Его… 7. — А можно вас обнять? Григорий не помнил, как оказался здесь. Съемки продолжались, но в тот день он уже не хотел никого слышать. Лепс выкурил три сигареты подряд и теперь бездумно слонялся по коридорам. Засмотревшись на сцену — с этого ракурса она выглядела совсем иначе, чем из красного кресла, — он не заметил появления Даши. Интерес в серых глазах сменился восторгом. Зря он обернулся. — Наверное, можно. Григорий принял ее объятия с опаской. Как бы не обжечься. Только бы не сломать. Рядом с ним она казалась маленькой и хрупкой, будто стеклянной. Но кожа — бледная, изрисованная цветными чернилами, — была раскаленной и разве что не искрила под пальцами. Почувствовав его нерешительность, Нуки хихикнула. — Не бойтесь, я сильная. Слышали ведь, как голосила на сцене. Он слышал. И теперь вот никак не мог понять, которое из противоречий в этой девчонке напрягает его больше. 8. Лепс ждал ее за кулисами после выступлений и обнимал так тепло, как умел. «Я рядом. Я за тебя. Ты умница», — для нее. «Настоящая. Моя. Не сон», — для себя. 9. Стрелки наручных часов отсчитывают время так четко и безжалостно, что хочется рывком сорвать их с запястья и, размахнувшись, выбросить в окно. Пять лет прошло — может, пора прекратить себя обманывать? Моя, как же. Не было. Ничего не было и не будет. Но только Григорий, наконец, твердо решит это признать и начать новую жизнь, как телефон — определенно назло — издает радостный писк. Получено новое сообщение — конечно, от Даши. А он? Он отвечает. В ту же секунду. Старый дурак. 10. — Вам на это плевать, да? В голосе Нуки не прозвучало ни обиды, ни злости, ни вызова — лишь сухая, обнаженная мысль. Подумала — преподнесла, все просто. Лепсу нравилась эта ее черта, так было намного легче общаться. Но последние слова хлестнули его по лицу, словно пощечина. Было больно, зато разом отрезвило. — Почему ты так думаешь? То была их третья совместная репетиция. Приближались поединки. Девчонка нашла песню, настояла, чтобы ей разрешили выступать вместе со своим гитаристом, подыгрывала себе на рояле, обдумывала образ и упорно, день за днем, репетировала. Ей все время слышалась фальшь — в струнах, клавишах, собственном голосе. Григорий приезжал последним, проскальзывал в приоткрытую дверь, садился в кресло в углу и слушал, слушал, слушал… — Мы здесь уже четыре часа, а вы не сказали ничего, кроме «здравствуй, Даша». Наставник снял очки и так пристально уставился на нее, что Сергей понял все без слов: отложил гитару в сторону и вышел из комнаты. — Я просто… Я не знаю, что с тобой делать, — черт, до чего же неловко произносить это вслух. — Потому что я, по-вашему, безнадежна? — Потому что ты — мое совершенство. 11. Невозможно, чтобы настолько свое, до невозможности близкое, до крайности безупречное. Наступит тишина, которую уже не вынести — после такого. Ему не плевать. Он растерян. И еще ему очень, очень страшно. 12. Лепсу доставляло удовольствие наблюдать за Дашей, когда та сидела за фортепиано. Он смотрел на ее руки и клавиши, не решаясь поднять взгляд и встретиться с ней глазами. Боясь признаться, как сильно его завораживают легкие, летящие, едва уловимые движения ее пальцев. Прежде он не интересовался искусством фотографии, но в такие моменты жалел об этом и очень хотел взять в руки камеру. Запечатлеть изящные руки на черно-белой пленке и передать всю невесомую, сиюминутную красоту этого момента. Да, нужна непременно черно-белая — она расскажет о Нуки намного больше, чем цветная. Лепс так и не отважился ее сфотографировать. А Даша все продолжала играть. 13. Лепс невольно заметил, что девчонка гораздо чаще язвит, чем шутит. И хоть с сухих губ — Григорий ненавидел Дашу, когда она их облизывала, — не сходила насмешка, взгляд оставался серьезным. Колючим, напряженным, настороженным. Ее было удивительно трудно рассмешить — так, чтобы до искр в глазах, — но тем дороже стал для Григория этот мелодичный смех. 14. — Почему-то все думают, раз я рок-музыкант и выгляжу в лучших традициях сатанизма, то не люблю цветы, — ворчливо заметила Даша, выбравшись из толпы фанатов, что ждали ее после съемок. — Зато мягкие игрушки — вот, пожалуйста! Лепс присвистнул, глядя на армию игрушечных чертят, что еле умещалась у нее в руках. — Я бы тоже так подумал, — признался он, открывая перед ней дверь автомобиля. — Прости, но теперь мне любопытно — а какие ты любишь? — Анемоны, синие или сиреневые — то был первый и последний на его памяти случай, когда Нуки смутилась. Вернувшись в тот вечер домой, он тут же полез в Интернет — название любимых цветов Даши прозвучало для него словом на незнакомом языке. 15. С того дня после каждого выступления ее ждал огромный темно-синий букет. Девчонка радовалась так, словно то и правда были первые цветы за всю жизнь (во что Григорий ни за что бы не поверил). Она прятала в них лицо — до испачканного ярко-желтой пыльцой кончика носа — и с удовольствием вдыхала свежий, травянистый запах. У него кружилась голова, стоило Даше оторваться от букета, отыскать наставника взглядом и улыбнуться. Горьковатый аромат, которым теперь насквозь пропиталась его гримерка, был здесь, разумеется, ни при чем. Он бы отдал все цветы мира за то, чтобы видеть ее вот такой — слегка растерянной, с сияющими глазами и довольной, почти счастливой улыбкой. Неужели эта мелочь — все, что ей нужно? Не может, не может быть. 16. Образ тонких, вечно обветренных губ с серебряным колечком в нижней отпечатался в памяти Лепса так ярко, что ему не требовалось быть рядом с Нуки, чтобы увидеть ее улыбку. За шесть лет знакомства Лепс ни разу не изменил своей традиции. Пока по всему миру существовали сервисы доставки цветов, города и расстояние не имели для него никакого значения. 17. Он настоял, чтобы Даша репетировала в его собственной студии и волновался перед их первой встречей там не меньше, чем если бы пригласил ее к себе домой. Или на свидание. Острая бритва, отглаженная рубашка, начищенные ботинки. Боже, какая глупость. 18. Случайно выяснилось, что Нуки любит много ходить пешком, а потому Лепс иногда провожал ее — хотя бы немножко, хотя бы до угла, хотя бы если стемнело. На его счастье, в октябре в Москве смеркалось довольно рано, а фонарей в том районе было немного, да и те постоянно ломались. Впрочем, Григорий был готов сам повыкручивать лампочки у всех, только бы найти повод быть с Дашей чуть дольше. 19. Годы летели, события меркли и забывались, но каждый разговор, каждую встречу с ней Лепс хранил трепетно и ревностно — теперь ему казалось, что их было ничтожно мало. Но даже если бы они гуляли каждый день с момента знакомства, с сентября по декабрь, сто два дня и шесть тысяч бесценных минут, он бы точно так же помнил все до мельчайших деталей. 20. До того, как старательно подстраивал свой шаг под ее, мелкий, мальчишечий, с пятки на носок, чтобы еще сильнее быть рядом. До того, какой кофе брал для нее — всегда черный, с половинкой пакетика сахара и двойной порцией сливок. До того, как прятал замерзшие ладони в карманы пальто, изо всех сил противясь неуместному желанию взять ее за руку. До того, как изредка — в дождь — Даша сама брала Григория под руку и прижималась к нему худеньким плечом в слишком легкой для октября куртке, чтобы укрыться под его огромным черным зонтом. 21. Если полистать блокнот, который Лепс не выпускал из рук с первого дня в «Голосе», все станет понятно, в общем, и без слов. До конца августа — фамилии участников, тембры, подходящие песни, нестройные ряды нот и невнятные каракули. После — символ Нуки, жалкие попытки по памяти изобразить татуировки на ее плечах, крылья разных форм, человечек на скейтборде. Ее имя. Даша. Дария. Он попробовал набросать портрет девчонки — легкими, грубоватыми штрихами на манер скетча. Получилось отвратительно. Одно от другого отделяла жирная черта, потому что своим появлением она разделила все на «до» и «после». Тот блокнот стал единственной вещью, которую Григорий забрал с собой, когда закончились съемки шоу. Ведь на последней странице, под загнутым уголком, — пара строк мелким, угловатым почерком. На память. 22. — Григорий Викторович, срочно нужна помощь! Я в гримерке! — услышал он, едва ответив на звонок. — Две минуты! Стой, где стоишь! Лепс, чертыхаясь, потушил недокуренную сигарету и метнулся в павильон. На съемочной площадке с Дашей все время что-нибудь случалось: ни дня не обходилось без аварий, падений, порезов и ушибов. Если она сама просила помочь, значит, все было совсем плохо. — Что на этот раз? — рявкнул он прямо с порога… …И тут же лишился дара речи, увидев, что Нуки, целая и невредимая, с довольной улыбкой протягивает ему флакон черного лака для ногтей. — Ты… Это… Серьезно? Девочка-катастрофа как ни в чем не бывало пожала плечами. — Левой рукой неудобно. Если бы взглядом можно было убить, от нее бы осталась россыпь пепла на полу. Лепс раздраженно фыркнул и вылетел за дверь. О том, что Даша с первого дня вьет из своего наставника веревки, знали уже, наверное, все вокруг. 23. Лепс притворно сердился и ворчал на Дашу за детские выходки, за неуклюжесть, за шум и суету, которые она неизменно создавала в радиусе минимум километр вокруг себя… Потому что не знал, как скрыть смущение от ее постоянного внимания. Нуки все время была рядом, не отставала от наставника ни на шаг, звонила и писала даже в выходные и по пустякам, никак не связанным с работой. Лепс не заметил, как Даша проникла в его жизнь — а может, не хотел замечать. Они были знакомы всего три месяца, но он уже не мог представить ни одного дня, прожитого без нее. Она смешила, светила, согревала и просто была с ним, ни разу не спросив на то согласия. Григорий начал смутно понимать, что тут что-то не так, когда ощутил болезненный укол под ребрами при виде незнакомого парня на мотоцикле… С которым его девчонка уехала как-то поздно вечером, после съемок. 24. Лепс ненавидел холод. А потому вид Нуки в коротких спортивных шортах и майке посреди морозного ноября приводил его в ужас. Однажды он не удержался, купил шерстяной плед — размером с одеяло — и, преодолевая слабое сопротивление, закутал им Дашу, стоило ей войти в студию и снять куртку. Она смотрелась в нем очень по-домашнему, как если бы вылезла утром из постели и отправилась на кухню варить кофе. Григорий краснел, как мальчишка, представляя, что то была его постель. 25. Каждое прикосновение к Нуки — неважно, случайное или умышленное, — было для него ударом тока и маленькой смертью. Ее талия, плечи, пальцы и скулы… Каждый чертов раз после требовалось уйти — срочно, как можно дальше — и мучительно долго дышать и курить в ожидании, пока все тело перестанет бить дрожь. Но Даша находила его раньше и звала обратно — репетиция, съемки, наезд Аксюты, срочный и жизненно важный вопрос… Лишь по ночам, оставшись совсем один в непроглядной тьме пустой квартиры, он давал волю фантазии и мог признаться себе, как сильно хочет этих прикосновений… Так, чтобы она сама выгибалась навстречу и тянулась вслед за его рукой. Так, чтобы не осталось ни сантиметра между ее бархатной кожей и его шершавыми пальцами. Так, как совершенно за гранью, невозможно и нельзя. 26. В груди стало невыносимо горячо, когда он понял, что влюбился не только в неземной голос, но и в сумасшедше красивые глаза той, кому он принадлежал. Влюбился нелепо и безнадежно. Он решил не появляться на репетициях — от греха подальше, — но… — Григорий Викторович, сегодня репетируем, вы же приедете? — Даш, я… — Знаю, будете вовремя, как обычно. Возьму нам кофе, работы — на весь вечер! И — короткие гудки. Она не прощалась. Он не опаздывал. 27. — Вы позвонили кому…?! Разъяренная Нуки визжала так, что даже у него, привыкшего к высоким нотам, заложило уши. — Я не буду петь с Киркоровым!!! — Будешь! — вспылил доведенный до белого каления Лепс. — Ты хоть представляешь себе, кто он?! Знаешь, чего мне это стоило?! Радоваться должна! — Кому должна? Вам?! Размечтались! Они стояли друг напротив друга и не переставая орали уже полчаса. Лепс не жалел ни о звонке, ни о том, что договорился с Филиппом, не предупредив о своих планах подопечную. Стыдно было за другое — он минут пять как охрип от криков, а ее голос лишь набирал обороты. Даша ни разу не покраснела и не поморщилась от его запаса нецензурной лексики, хотя Григорий не слышал, чтобы она ругалась. — Я хочу для вас с Сашей самого лучшего. Я хочу защитить тебя. Даш, я прожил жизнь в этом мире и знаю, как он устроен. — Защитить? — девчонка оглушительно расхохоталась. — Защитить?! Вы себя отстоять не смогли! А меня и вовсе убиваете. — Значит, выбрала бы другого наставника! — Так вы и были моей последней надеждой! 28. Она развернулась на каблуках, выскочила вон из комнаты и хлопнула дверью так, что у Лепса заломило в висках. Хотелось разнести все вокруг в клочья и заявить Аксюте о своем немедленном уходе. Его переполняла, ослепляла, опустошала злость на Дашу и ее упрямство. На правила шоу. На мир, который он действительно знал. Но больше всего — на самого себя, ведь он, похоже, разочаровал ее. И, если откровенно, это было несравнимо важнее, больнее всего остального. 29. Прошло три часа, телефон раскалился от звонков. Лепс вышел покурить и заметил Нуки в той же аллее, что в первый день. Она каталась на скейтборде, но вскоре, будто почувствовав его взгляд, остановилась и обернулась. Несколько долгих минут они смотрели друг на друга через дорогу. Григорий перешел ее первым. Даша сделала еще круг на скейте, не рассчитала скорость и чуть не сбила наставника с ног. Пришлось прикоснуться к ней, чтобы не упасть. Гнев тут же схлынул, словно его и не было. — Извините, — угрюмо буркнула она. — Я не хотела. — Сомневаюсь. Будет Меладзе и что-то из его репертуара. Это все, что я могу сделать. Девчонка закатила глаза. — Как же, все! Вот устрою вам саботаж на сцене, сами будете виноваты. Я думала, вы бунтарь… А оказалось, вы ничуть не лучше всех остальных. — Что ты хочешь от меня?! — не выдержав, вскинулся Лепс. — Прости, уж какой есть… Ну и с кем ваше неформальное величество согласилось бы спеть? Она покатала ногой скейт, медленно подняла голову и посмотрела на него, как на идиота. — С вами. Вы так ничего и не поняли? 30. Видимо, нет. Лепс не успел отреагировать — она подошла, потянулась к нему и осторожно сняла очки. Не отдала — спрятала в карман своей толстовки. Внимательно взглянула в глаза. — Я хочу спеть с тобой. Григорий вконец запутался. Не верилось, что все так просто. Что все дело… В нем? Он сделал шаг назад, повинуясь инстинкту самосохранения. — Прости, это… Это не по правилам. Дуэт с наставником будет, но в финале. Девчонка нахмурилась и вновь уверенно сократила расстояние между ними до пары жалких сантиметров. Он запаниковал. — Когда ты вдруг начал им следовать? Нуки была так близко, что ему оставалось лишь чуть-чуть наклониться, чтобы… Чтобы поцеловать ее. Он принял правила игры, когда устал быть один. Ведь в его жизни не было Даши. — Ты счастлив? — она приподнялась на носки и почти прижалась к нему всем телом, если бы не его сложенные на груди руки. И глубже, еще глубже — в глаза. — Я… Не знаю. К чему это? Секунда, две, три. Григорий чувствовал, как бьется сердце Даши — хаотично, бешено, на разрыв. Или то было его…? Она криво улыбнулась и отвела взгляд. — Извините. Меладзе так Меладзе. В финал я не пойду даже ради вас. Она отвернулась, подхватила скейтборд, брошенную на скамейку сумку и ушла, ни разу не обернувшись. Вот почему, вот какого черта все, чего ему в тот момент хотелось, — это догнать девчонку, прижать к себе и повторять «прости»?! 31. Раскалывалась голова. Не помогли ни ледяной душ, ни двойной эспрессо, ни таблетка анальгетика. Рано утром Григорий приехал на общую репетицию в «Фонограф», спрятался в дальнем углу и попытался сосредоточиться на подопечных и недовольном Аксюте, молясь Богу, чтобы хотя бы сегодня Даша обошла его вниманием. Он был не в силах даже смотреть в ее сторону. Едва перешагнув порог, Нуки мельком глянула по сторонам и секунду спустя уселась на подлокотник его кресла. Лепс мысленно взвыл. — Григорий Викторович, вам плохо? — Мне замечательно, — сквозь зубы прошипел наставник, откинув голову на спинку и закрыв глаза. — Иди репетируй, слышишь, тебя зовут… Девчонка ничего не ответила, однако с кресла поднялась: он кожей ощущал пустоту от ее отсутствия. Лепс было выдохнул, но… Тут же почувствовал ее прохладные пальцы. Они коснулись висков, робко проскользили по щекам, зарылись в волосы, опустились к шее. Боль не ушла, но было так приятно ощущать эти ласковые прикосновения, что он не смог ни отодвинуться, ни остановить Дашу. По правде, он и не пытался. Накануне ночью ему приснилась она — обнаженная, на диване в его кабинете, без всяких предисловий. Было странно, и стыдно, и даже немного смешно. Ведь там, во сне, все начиналось с репетиции, головной боли и нежных пальцев, танцующих на его висках. 32. Они стояли на берегу озера, в парке позади его дома. Уток, которых он привык кормить, не было: вода по краям уже начала покрываться тонкой корочкой льда. Даша рассматривала полупрозрачную гладь, усеянную сухими кленовыми листьями, Григорий держался позади и искоса рассматривал Дашу. Минуту назад он навсегда забыл, как дышать. Минуту и три секунды назад она призналась, что хочет уйти. — Что-нибудь ответите? Лепс взглянул на небо. Он знал, что рано или поздно девчонка его покинет, но это ничуть, ни на мгновение не облегчило боль. Срывались снежинки. Начинался декабрь. — Похоже, скоро зима. В тот день они гуляли не меньше двух часов, забыв обо всех делах, но за все это время она больше не проронила ни слова. 33. Он не смог отпустить ее. Не сейчас, только не сейчас. Еще слишком рано. Когда-нибудь, однажды, потом… Сердце колотилось, спотыкалось, рвалось на части от паники и боли. — Почему? — она смотрела устало, но с любопытством. — Потому что поодиночке бунтарям иногда бывает грустно. Сегодня для него был именно такой день. 34. До полуфинала оставалась неделя. «Мы ведь все обсудили, разве нет?». Лепс перестал появляться на репетициях. — Я занят. Что делать — знаешь. Но чаще — длинные гудки и очередное непрочитанное сообщение. Молчание казалось выходом. Отсрочкой. Попыткой притвориться, что того разговора не было, ведь на большее не хватало сил. Каждый день, шаг, набранное и тут же стыдливо стертое слово приближало его к концу. К пропасти, из которой ему не выбраться. К жизни без нее. 35. Лепс обнаружил Дашу в собственной гримерке, в кресле перед зеркалом, с босыми ногами, небрежно закинутыми прямо на стол. Она не обернулась — лишь окинула насмешливым взглядом его отражение. Из одежды на ней были рваные джинсовые шорты и спортивный топ, прикрывающий не больше, чем верх от купальника. Он скрипнул зубами — темные очки, как назло, остались в бардачке машины. А девчонка, похоже, нещадно над ним издевалась. — И где же бальное платье? — Я ведь обещал, что не разочарую тебя. Серые глаза задумчиво поблескивали. Григорий собственноручно зашнуровал ей ботинки, помог не запутаться в белом балахоне, собрал колючие дреды в хвост… Она, удивительно притихшая и покорная, сидела в кресле, подавала невидимки и наблюдала за неторопливыми, уверенными движениями. Ему стоило нечеловеческих усилий скрыть дрожь в руках. 36. — А знаете, я передумала. Нуки не мигая смотрела на него в зеркало. Лепс прятал глаза, делая вид, что не слышит. Ему осталось поймать последнюю, особенно непослушную прядку, но Даша отстранилась и с силой помотала головой. Хвост распался, дреды рассыпались по плечам, послышался звон разлетевшихся по полу заколок. Григорий опустил руки. Оттолкнувшись кончиками пальцев ног, она повернула кресло так, чтобы оказаться лицом к лицу с наставником. И выпрямилась, чтобы быть еще ближе. — Не хочу уходить, — медленно, по слогам повторила Нуки. Ее шепот безжалостно вспарывал тишину между ними. Эхо слов отдавалось мурашками на мгновенно вспыхнувшей коже. Я не хочу, не хочу, не хочу… — Не оставляй меня. Торопливо, отчаянно, сквозь стиснутые зубы. Григорий сжал подлокотники ее кресла так, что побелели костяшки и приблизился до невозможного. Она схватила наставника за пиджак и потянулась навстречу… Этот мучительно сладкий сон терзал его каждую ночь с той прогулки у озера. 37. Лепс не знал, какую песню Даша выбрала для своего финала. Не хотел знать. Он бы отдал все, он бы умер, чтобы не появляться здесь сегодня. Не слышать, как она поет на этой сцене в последний раз. Пока на нее смотрел весь зал, наставник закрылся темными стеклами очков и трусливо опустил глаза. А потому не замечал, как с каждой нотой Нуки подходила все ближе к краю. Как взяла влево, игнорируя оператора, что яростно махал ей рукой, требуя вернуться на место. Как на последних словах она уже стояла прямо перед ним. Как, замолчав, положила микрофон на ступеньки, почти у его ног, и ушла в комнату ожидания. — В полуфинале побеждает… Александр Панайотов! Единственное, что видел Лепс, — как искренне Даша радовалась свободе. Лучше бы ему и правда все приснилось. 38. Уже надев куртку, Нуки не глядя заталкивала в рюкзак разбросанные по столу вещи — телефон, зарядку, наушники, косметику. Наверное, нужно было как-то обозначить свое присутствие, однако Лепс, напротив, замер на пороге. Только бы не скрипнула дверь. Закончив, Даша бессильно уронила руки, осела в кресло и устало потерла лоб. «Ненавижу», — послышался сорванный шепот. — «Я. Тебя. Ненавижу...». Он не выдержал. — Ты в порядке? Из зеркала на него глянули покрасневшие глаза. — Похоже, я слегка перестаралась, — хрипло, но с привычным весельем объявила девчонка и шмыгнула носом. — Или заболеваю. Помните, вы предрекали мне простуду, если я не начну одеваться, как нормальные люди? Отвернувшись, Даша принялась застегивать молнии на бесчисленных карманах рюкзака. — Ничего, сейчас поеду домой, отосплюсь… Новогодние концерты скоро, нельзя болеть. Да-да, чай с малиной, носки с горчицей и все такое, я знаю. Она схватила сумку и хотела было закинуть ее на плечо, но Лепс остановил ее. — Дай мне. Идем. Я скажу шоферу отвезти тебя. Отрывисто, поспешно, пока не передумал. Он знал, что сегодня ему не стоит оставаться с ней наедине. Не стоило с самого начала. И все же… Григорий взял в одну руку рюкзак — как она вообще сумела его поднять? — а другой сжал Дашину ладонь. Потому что отпустить ее вот так, после всего… Невозможно. 39. Лепс накинул на плечи Нуки свое пальто, и она утонула в нем — такая миниатюрная, беззащитная и немножко смешная. В машине, на резком повороте, она, не удержавшись, упала на Григория, но не отстранилась — напротив, удобно устроила голову у него на груди и устало закрыла глаза. Словами не выразить, как сильно в тот момент он был благодарен своему шоферу. Всю оставшуюся дорогу Лепс едва дышал, так боялся потревожить Дашу. И еще — чтобы не наделать глупостей, сойдя с ума от ее запаха. 40. Лепс проводил ее до подъезда и на прощание надел на хрупкое запястье свой браслет, с которым не расставался. Она изумленно засмеялась. — Патроны и молитва? Необычное сочетание. Ему было известно, что Нуки неверующая и не крещеная. Он просто хотел, чтобы у нее осталось что-то, что изредка, вскользь, быть может, напомнит ей о нем. Что-то такое же дорогое, какой стала для него Нуки. Но сказать, объяснить, признаться… Было бы слишком. Григорий и сам не знал, как называется то, что он чувствует к этой девчонке. Крупные хлопья снега вальсировали между ними и оседали в ее волосах. Дверь старого подъезда была распахнута, но она не спешила уходить. А он не смел, видит Бог, не смел поторопить ее укрыться от снегопада. Сердце Григория остановилось во второй раз, когда Даша приблизилась, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку… У самых губ. 41. После ухода Даши Лепс закрылся дома и судорожно пытался справиться с одиночеством. То было похоже то ли на похмелье, то ли на отравление, а порой и вовсе напоминало ломку, как от героина. Он не отвечал на звонки и сообщения, напрочь забыл про сон и еду. Шесть бесконечных, отвратительных дней он только и делал, что смотрел в окно, курил, высунувшись на улицу на пояс, но не чувствуя холода, и слушал ее песни. Все до одной. В наушниках, на полной громкости. До тех пор, пока не выучил их наизусть, не уловил каждую ноту. С Дашей было просто и понятно даже молчать, однако теперь тишина убивала, заставляя жадно хватать ртом воздух и все равно задыхаться. Григорий не знал, что заставило его ненадолго взять себя в руки и приехать на съемки финала, но послушался неведомой силы, упорно толкавшей в спину. Он понял это, когда, не обращая ни малейшего внимания на выступление своего финалиста, рыскал взглядом по рядам зрителей, так глупо надеясь на чудо — увидеть свою Нуки еще хотя бы раз. Той силой была надежда… Которая, конечно, не оправдалась. 42. Январь семнадцатого запомнился Лепсу щемящей тоской и одиночеством, крепким алкоголем — отчасти назло непьющей Даше, — и сигаретным дымом, ее именем, много-много раз нарисованным пальцем на замерзшем стекле. Грустью о недосказанном, сомнениями о неслучившемся. Напившись, он в гневе крушил все, что попадалось под руку, и разве что не выл от боли, раздирающей грудь. Он был уверен, что теряет рассудок. Временами, проснувшись утром и уставившись в окно, за которым — тьма, Григорий думал о том, с какой легкостью Даша выкрутила ему руки и вдребезги разбила сердце, и зло посмеивался. Старый, поживший, циничный он. Красивая, талантливая, неземная… Но — девчонка, всего лишь девчонка. 43. Девчонка — потому что на манер наивного, не знающего жизни, неизбалованного ребенка Нуки так искренне радовалась мелочам, которые он и не думал замечать до встречи с ней. Девчонка — потому что фонтан эмоций, самонадеянность, упрямство, ни минуты на месте, выделываться, болтать ногами, показывать язык и писать ручкой прямо на ладони, когда накроет вдохновение. Девчонка — потому что рваные джинсы, синяки на коленках, видавшие виды, но трепетно любимые кеды, цветастые футболки и шоколадное яйцо с игрушкой к утреннему кофе. Девчонка — потому что безумно хотелось взять за руку, обнять, защитить, уберечь, но иногда — дать подзатыльник за глупости, ребячество и неосторожность. 44. Экран смартфона был покрыт трещинами и сколами, но Григорий зачем-то продолжал заряжать его. На днях, в приступе ярости, он швырнул аппарат в стену — не мог выносить, с каким упорством звонят все, кроме той, что нужна. Зачем, стало предельно ясно первого февраля, когда телефон разбудил Лепса… Голосом ее, Даши. Он не смог ответить — лишь держал его в руке и, щурясь, смотрел на фотографию Нуки, искаженную, словно отражение в разбитом зеркале. Когда звонок — не скоро — оборвался, Лепс бросил смартфон на тумбочку и с головой залез под одеяло. От выпивки и сигарет подташнивало, но сон пока еще помогал на время забыться. Он едва закрыл глаза, как снаружи раздалась короткая трель — одно входящее сообщение. Фотография пляжа и ярко-синего моря на закате. «Жара с утра до вечера! Вам бы тут понравилось!». Смайлик-чертик вместо точки. И будто не было этого проклятого января, тишины, одиночества, боли. «Вот там и оставайся до весны — в своих вечных шортах!». Он понял, что улыбается, только когда с непривычки свело челюсть. 45. Непостижимо, но именно ее сообщение привело почти спятившего Лепса в чувство. Что бы она сказала, увидев его вот таким? Если бы ей, конечно, было не все равно… Григорий выбрался из постели, прямо в домашних штанах и рубашке залез в душ и до упора повернул кран с холодной водой. Через две-три минуты по необъяснимой причине стало легче. Тот вечер и весь следующий день он провел за уборкой. Еще пару дней — отвечая на чужие сообщения и пропущенные звонки. От большинства вопросов удалось отделаться усталостью, простудой и творческим кризисом. Весь февраль Лепс пытался вернуться к тому, что было до — потихоньку, шаг за шагом, не требуя от себя слишком многого. Он глубоко дышал, жил одним днем, а по вечерам, если не мог уснуть, перечитывал переписку с Дашей — он хранил ее всю, с самого начала. Девчонка прислала еще пару фото, уже без подписей; Григорий не знал тех мест, но виды, особенно с высоты, впечатляли. В начале весны — март выдался необычно промозглым — он взял билет к семье, в Таиланд, и уехал к морю. Хотелось, наконец, согреться. Пришло время зализывать раны и что-то менять. И еще… Надо, очень надо было ответить на фотографии Нуки такими же, а может, и лучше. Чтобы не зазнавалась слишком сильно. 46. Шло время, их разделяли сотни и тысячи километров, но Даша день за днем являлась Лепсу повсюду. Во сне, где он снова, ни секунды не сомневаясь, поворачивался на ее голос. В причудливой форме облака за окном. В угловатой тени на горячем песке. В рокоте морских волн. В текстах новых песен — тайком, между строк. В пестрой футболке и стоптанных кедах Евы. В нежных прикосновениях Анны. От этого было больно, но отказаться, выбросить из головы, забыть ее…? Нет, нет, он бы не смог. 47. Поддавшись ностальгии, в конце августа Григорий приехал к павильонам, где шли съемки «Голоса». Он отказался участвовать в новом сезоне: без Даши присутствие там не имело для него смысла. Вместо этого Лепс зашел в старую аллею, ту самую, где они впервые встретились. Он не спеша шагал по дорожке, уставившись себе под ноги, как вдруг услышал что-то, смутно похожее на шум упавшего скейтборда. Нуки стояла спиной к нему, метрах в двадцати, и пыталась освоить очередной трюк. Кажется, по задумке скейт должен был перевернуться в воздухе и приземлиться на колеса, а она — подпрыгнуть и встать точно на него. На руках, локтях и коленках девчонки, что удивительно, была защита. В уголки губ закралась печальная улыбка. Лепс ни на секунду не сомневался, что это — всего лишь видение, еще одна жестокая проделка его памяти. Очередной признак помешательства. А раз так, ничего не страшно. 48. Наверное, этой слепой уверенностью и можно было объяснить то, что он сделал. Григорий ускорил шаг, приблизился к Нуки и, задержав дыхание, обвил руками ее плечи, все такие же узкие, с выступающими косточками, едва прикрытые майкой. Он знал, что не ощутит под пальцами ничего, кроме душного, вязкого августовского воздуха и пустоты, к которой уже начал привыкать. Зачем ей быть здесь сегодня? Она вряд ли помнит их первую встречу. Это только его… Мысль оборвалась, когда он почувствовал чужое прикосновение — отчетливое, но мягкое и несмелое. Нет, нет, не чужое. Прикосновение Даши. «Видение» обернулось, случайно наступило ему на ногу, подпрыгнув от восторга, и звонко чмокнуло в небритую щеку. 49. Они гуляли не меньше часа, но не рассказали друг другу и половины того, чем хотелось поделиться. Нуки смеялась, болтала без умолку о важном и не очень и ревностно держала бывшего наставника за руку, напряженно и тесно переплетя их пальцы. Лепс не противился. Ему все еще казалось, что это сон — один из многих, желанных и мучительных. Он притворялся, будто не знает, чем все закончится. — Знаете, у меня такое чувство, словно я сплю… Сердце затрепыхалось где-то в горле. Григорий замер и повернулся к ней, не выпуская ее ладонь. — Почему ты так думаешь? Даша улыбнулась, растерянно и немного грустно, сделала шаг к Лепсу и уткнулась лбом в его плечо. — Не ожидала вас здесь увидеть. Была уверена, что это лишь мое воспоминание, моя ностальгия. Ее голос звучал глухо и непривычно робко. — Обычно я не слишком сентиментальна, — добавила она, — но сегодня почему-то поддалась и приехала. Вот, скейт с собой захватила. Сама не знаю, зачем. Не удержавшись, он обнял ее и провел рукой по волосам, отметив, что дреды стали явно длиннее, а кончики приобрели оттенок индиго. 50. — Я подвезу тебя домой? Она устроилась совсем рядом с Лепсом, едва не соприкасаясь коленями, и говорила, говорила, говорила. От ее голоса сантиметры между ними будто искрили, а по коже Григория бежали мурашки. Неожиданно — небрежно и мимоходом — выяснилось, что группе негде репетировать. Маленький театр в центре города, на втором этаже которого они обитали раньше, закрылся три недели назад, и пока что музыканты в растерянности, а менеджеры — в поисках нового места. — Нас не везде пускают. Один раз собрались у меня на квартире, — ухмыльнулась Нуки. — Бедные соседи… Они уже привыкли, что тишины от моих стен не жди, но чтобы так! Тут она заметила, что Лепс смотрит на нее, недовольно нахмурившись, и осеклась на полуслове. — Вы чего, Григорий Викторович? Спустя двадцать минут и одну внеплановую остановку в кармане Даши лежали дубликаты ключей от его студии. Он как раз пристроил к ней еще один громадный зал, для репетиций. 51. — Даш… Если какие проблемы… Ты обращайся сразу ко мне. Звони, пиши. В любое время. Сказал и сам испугался: прозвучало ничуть не лучше непрошенного признания в любви. Но Даша благодарно улыбнулась — так, что внутри у него полыхнуло жаркое пламя — и кивнула. Погода испортилась, накрапывал дождь. Она выскочила из машины и побежала к подъезду. Водитель завел машину, Григорий остановил его. Спрятавшись под широким каменным козырьком, Нуки обернулась и махнула ему рукой. «До завтра!». Он откинулся на спинку и устало закрыл глаза. До завтра… 52. Все было зря. Часы разговоров с самим собой в тщетной попытке договориться. Неимоверные усилия, чтобы вернуться к прошлой жизни. До отказа забитый график, творчество, гастроли, спорт, время с женой и детьми, поездки к матери. Отвлечься, забыться, сбежать. Новая встреча с Дашей перечеркнула все его старания — крест-накрест, жирно, черным. Лепс ловил намек на улыбку, слушал, закрыв глаза, ее голос и понимал, что семь месяцев ничего не изменили. Мир вновь обрел краски — насыщенные, живые, ослепительные. Оранжевое солнце на закате, желто-зеленая трава под ногами, высокое синее небо. Сердце замирало чаще, чем билось. Раньше все было одинаково серым. Ему не забыть эту девчонку. 53. Лепс чувствовал, что угодил в ловушку. Что ему будет невыносимо больно, если она исчезнет из его жизни еще раз. Старая рана затянулась, не оставив шрама, но тем страшнее станет снова потерять Нуки. Каждый день он вставал еще до рассвета, брился, надевал рубашку и мчался в студию. Свою первую чашку кофе Григорий неизменно пил там, после чего принимался за работу. Пусть Даша и приезжала всего три-четыре раза в неделю… Хотелось что-то делать. Хотелось жить. 54. Группа собиралась ближе к вечеру и репетировала до поздней ночи. Лепс, напрочь забывший свой режим, теперь задерживался в студии допоздна. Он не слышал их — кабинет располагался на другом конце здания — и не заходил, не желая докучать. Но все дело было в том, что Даша непременно стучалась и заглядывала к нему перед тем, как уехать. А иногда даже оставалась на чашку чая и дольше. Лепс купил для нее кружку — большую, черную, с белоснежной улыбкой Чеширского кота, — почему-то подумав, что ей понравится. Так и случилось. Он читал книгу, занимался бумажной работой, пытался что-то сочинять и бездумно сидел в Интернете, а сам постоянно прислушивался в ожидании заветного стука. 55. Григорию не раз случалось терять голос. Однажды — перед самым концертом. С юности, еще во времена Сочи и кабаков, ему часто снились кошмары о том, как он выходит на сцену под овации зрителей, берет микрофон и… Не может выдавить из себя ни звука. Что это — навсегда. Совсем как смерть. Теперь, стоило ему услышать лишь намек на хрип в голосе Даши, внутри что-то обрывалось. Помня расписание ее репетиций, зимой он, бывало, просил ассистента оставлять для Нуки чай с имбирем и лимоном. А перед выходом на улицу, когда случалось провожать ее, следил, чтобы она не забыла на вешалке свой длинный черный шарф. Он больше не боялся за себя, но за нее — безумно… 56. Моменты с Дашей были бесценны. Григорий бережно собирал каждый и хранил в крошечном тайнике под ребрами, рядом с сердцем. Вид Нуки, устало скинувшей свои громадные ботинки и забравшейся с ногами на диван в метре от его стола. Ее длинных, до коленок, носков в радужную полоску, с нарисованными мультяшными монстрами или просто черных, смотря по настроению. Бледно-розовых губ и пальцев, что крепко сомкнулись вокруг чашки с обжигающим чаем (она никогда не признавалась, что замерзла). Все это навевало необъяснимое, пугающее умиротворение. Порой она и вовсе укрывалась пледом, сворачивалась клубочком и подолгу наблюдала за Лепсом, пока он работал. Первый раз это случилось как-то само собой, после — стало традицией. Однажды, утомившись после особенно долгой репетиции — СЛОТ готовился ехать в тур, — она незаметно уснула прямо там, на диване. На раздумья ушло всего пару секунд. Лепс написал жене, что переночует в студии, укрыл Дашу сброшенным во сне пледом и сел обратно в кресло, взяв книгу. Кажется, он так и не открыл ее, завороженно наблюдая за спящей Нуки. Григорий не спал всю ночь, но чувствовал себя на удивление бодро. Когда наутро девчонка проснулась и, поняв, где находится, принялась извиняться, он покачал головой, улыбнулся и протянул ей дымящуюся кружку. Пол-пакетика сахара. Двойная порция сливок. 57. Они могли не видеться неделями — обоих рвали на части работа и гастроли, ее путешествия, его поездки с семьей в отпуск. Но после — неизменно встречались там же, в студии, не сговариваясь шли гулять — поблизости были густой хвойный лес — и пропадали на несколько часов. Лепс отключал телефон, незаметно, в кармане куртки, потому что мир вокруг терял свое значение, если рядом с ним снова была Даша. Григорий искренне любил все, что делал, все, чем была наполнена его жизнь, но еще сильнее его согревала мысль о предстоящей встрече с ней, когда оба покончат с очередным списком дел. Он скучал и думал о Нуки в редкие свободные минуты, но не решался ни звонить, ни писать. Тоска беспокоила, терзала, потому что мотивы девчонки наверняка были совсем иными. Иногда казалось, будто он всего лишь тешит себя напрасными иллюзиями. От этой мысли в солнечном сплетении больно покалывало, а в легких не хватало воздуха, как бы глубоко они ни пытался вздохнуть. 58. Они спешили. Даша — жить, гореть, веселиться. Лепс — греться, слушать, верить. Прозвучит дико, но он словно не мог надышаться ею. Никогда и ни в ком еще не приходилось испытывать такой острой потребности, как в Нуки. Может, и к лучшему, что он не подозревал о ее существовании до «Голоса». Потому что быть поклонником и не знать ее лично… Нет, об этом не стоило даже думать. 59. — Выступишь со мной в январе в Розе Хутор? — Прокатитесь на сноуборде с двух тысяч метров? — Хочешь моей смерти? Дашу веселил непритворный ужас в голосе бывшего наставника. Переговоры длились неделю. Сошлись на лыжах, пятистах метрах и двух песнях СЛОТа. 60. — Гриша, спасайте! Вопреки обыкновению, Нуки с воплем влетела в его кабинет в восемь утра. Еще не взглянув на нее, Лепс почувствовал, как левый глаз нервно дернулся. — Что случилось? — У нас концерт через три дня, а Вася вчера сломал руку! На роликах, видите ли, решил покататься, детство вспомнить! Даша чуть не подпрыгивала на месте от переполнявшего ее возмущения. Григорию редко доводилось видеть девчонку раздраженной, и выглядело это, по правде говоря, забавно. Он постарался скрыть неуместный смех за приступом кашля, но получилось не очень. — А друзья-музыканты? — Заняты все! Кто в туре, кто в отпуске, кто в запое! — Интересно, — хмыкнул Лепс и нырнул взглядом в списки барабанщиков, кто репетировал или записывался в его студии. — Я мог бы предложить пару человек — вполне толковые и… Она подскочила к столу и захлопнула ноутбук, едва не прищемив Лепсу пальцы. — К черту «толковых»! Нам нужны вы! 61. Лепс никак не мог определиться, были то лучшие или худшие три дня в его жизни. Из плохого: взлетевшие к вискам брови Сергея и Игоря, ощущение, будто он впервые в жизни сел за ударную установку, мигрень и сравнение себя, отсталого, с молодежью. Из хорошего: Даша довольна, все время рядом, и он может смотреть на нее, сколько заблагорассудится. — Если честно, я была уверена, что вы откажете. Спасибо! Глупая. Как он мог отказать, когда она впервые назвала его просто по имени… 62. После концерта была запланирована автограф-сессия, но в ней Лепс участвовать отказался. Он стоял в стороне, наблюдая за Нуки, которая с дикой скоростью расписывалась на плакатах, билетах, блокнотах и даже телах поклонников. Задумавшись, Григорий не заметил, как девчонка закончила, влетела за кулисы и с разбега бросилась ему на шею. «Получилось, получилось! Я говорила, что вы самый лучший?!». Он едва успел поймать ее. Она продолжала восторженно верещать, не выпуская его из кольца рук, но Лепс не слушал. Дело в том, что за спиной Нуки стоял АйДи и уже несколько минут внимательно наблюдал их объятиями. 63. Он рывком оторвал от себя Дашу и отстранился. «Будешь должна мне… Потом придумаю. Легко не отделаешься!». Нуки фыркнула и убежала в гримерку, собирать вещи. Пока техники грузили инструменты в машину, Григорий присел прямо на бордюр у входа в клуб, вытащил из кармана сигареты и ничуть не удивился, когда АйДи подошел и сел рядом. Лепс закурил, украдкой посматривая на гитариста и ожидая… Он и сам не знал, чего ждать. Тот с невозмутимым видом наблюдал за редкими прохожими и не говорил ни слова. — Григорий Викторович, вы идете? Гостиница недалеко, может, прогуляемся? — послышался сбоку, из темноты, голос Нуки. — Остальные отказались, спать хотят, видите ли… Стоило сделать шаг к ней, как в спину тут же донеслось еле слышное, отрывистое, уверенное: — Обидишь ее — сломаю нос. 64. Они шли по набережной, любуясь ночным Петербургом. Даша молчала, но в первую же секунду, когда они остались вдвоем, просунула руку ему под локоть и прижалась к плечу. Она выбрала самый длинный путь из всех возможных. «Я часто вот так гуляю после концерта. Обдумываю, как выступили, как я спела, что можно сделать лучше в следующий раз. Саморефлексия, одним словом», — с тихим смешком призналась Нуки. — Смотрите, чайки! — воскликнула она, показав рукой на круживших у моста птиц. — Я думала, они спят ночью. У меня был хлеб где-то в сумке… В ее голосе слышалось столько радости, что Лепс вновь изумился, в какое восхищение эту девчонку приводят самые обыкновенные вещи. Солнечная погода, свежесваренный кофе, настроенная гитара, залитый разноцветными огнями город, прогулка, цветы. Вот, теперь еще и чайки над Невой. — Даш, это из-за… ? — он и сам не знал, имеет ли право спрашивать ее о том дне. Она раскрошила птицам остатки булочки, обернулась к нему и не меньше минуты думала, прежде чем ответить. — А, вы про случай с маньяком? Да я и не собиралась умирать тогда. Слишком многого не успела. Не увидела, не сочинила… — Даша широко улыбнулась. — Вас не встретила. 65. — Можно еще вопрос? — она охотно кивнула, но в глазах мелькнула тень тревоги. — Как ты не боишься подпускать к себе людей? — Кто сказал, что я не боюсь? Просто вы… Свой. Иначе бы нас здесь сегодня не было. Он спрашивал совсем не о себе, но забыл обо всем, услышав это тихое, убежденное «нас». Отель ждал за углом, а они все не двигались с места, занятые странным разговором и друг другом. Лепс сделал шаг к Нуки, медленно протянул руку и погладил ее по впалой щеке. Неожиданно она перехватила его пальцы, сжала и, напряженно глядя в глаза, направила их ниже, к шее, под шарф, опустив на крошечный, еле заметно выступающий над кожей шрам, совсем рядом с артерией. Выдержка моментально изменила ему — он привлек Дашу к себе и нежно поцеловал в лоб. Григория охватила паника при мысли, что эта чудесная девочка могла умереть в тот злополучный день и так никогда и не случиться в его жизни. 66. Их прервал звонок, что раздался в кармане ее пальто. Даша виновато улыбнулась, отошла в сторону, достала телефон и весело защебетала, прижав его к щеке. Да, отыграли, все круто. Да, уже в отеле — ну, почти. Не беспокойся, я в порядке. Да, тоже скучаю. Скоро приеду. На последних словах Лепс отвернулся и зажмурился. Его слепил мертвенно-белый свет фонаря, а еще ревность и боль. Остаток пути они прошли, не произнеся ни слова и не касаясь друг друга даже кончиками мгновенно замерзших пальцев. 67. Он не помнил имени той, с кем изменил своей жене. Впервые за двадцать лет брака, который искренне считал счастливым. В памяти, видимо, как оправдание, задержалось лишь, что та, другая, была с преступной обманчивостью похожа на Нуки. Утром, едва придя в себя, он наполнил ванну горячей водой и принялся с ожесточением, до красноты и ссадин, оттирать каждый сантиметр кожи от содеянного. Несколько дней после было противно видеть свое отражение. Этого не повторилось. Потому что неправильно, плохо, аморально. Но еще потому что та, другая, — все же совсем не Нуки. Пусть он, забывшись, и называл ее именем своей, настоящей. 68. Святые смотрели прямо, с осуждением. Григорий сидел на стуле, широко расставив ноги и опираясь на них локтями, курил и не сводил глаз с самой первой, самой важной иконы. Той, что много лет висела в семейной спальне над его половиной кровати. Он не перестал верить, нет. Он продолжал молиться — перед сном, долгой дорогой и сложным решением. Но делал это по привычке, для порядка, ничего не чувствуя. Сердце молчало. Не рассеивался страх, не оставляла тревога. Казалось, его личный центр притяжения к этой земле чуть сместился. Жизнь клонилась к закату, найденные громадной ценой ответы перестали быть важными, а все новые, неожиданные вопросы били под дых. Он не понимал ничего, не знал, куда бежать, и оттого чувствовал, как в крови — с каждым днем все громче — клокочет ярость. 69. Хотелось кричать. Разбить кулаки о стену. Сломать все, что создавал годами — с огромным трудом, почти на крови. Лепс писал песни для нового альбома — любые слова, что приходили на ум днем и ночью, потому что беспорядочный поток мыслей сводил его с ума. Впрочем, чаще всего тексты не доживали до студии: он уничтожал их один за другим и не переставая ругался с композиторами, настаивая на переменах в привычном жанре. Все представлялось никчемным. Бессмысленным. Недостойным… Ее. 70. — Так почему нет? Не скромничайте, Григорий Викторович, давайте пробовать! — Даш, ты как будто не понимаешь… Эта песня написана для тебя, для твоего голоса. Я ее не вытяну, мне до твоей планки, как до Луны. — Глупости! — Может, все-таки вместе? — Ни за что! Я хочу услышать ее от вас! Вот упрямая. Он совсем не тот, кто заслуживает ее доверия. А девчонка все не унималась и встреча за встречей настаивала, чтобы Лепс перепел проклятую песню. Песню, которую он был не в силах даже понять до конца. Он и со своим репертуаром уже не мог справиться, а здесь… С головой погрязнув в чувстве вины, Григорий как мог старался избегать встреч с Нуки. 71. Он ведь совсем не Гумберт, она — не Лолита. Тридцатилетняя девочка-нимфетка в армейских ботинках, с дредами на голове, пирсингом черт знает в каких местах и рукавами татуировок от плеч до ладоней. Почему же так хочется обозвать себя старым извращенцем, стоит лишь мельком взглянуть в зеркало утром, после еще одного красочного сна с ее участием? 72. Девушка за стойкой улыбнулась приветливо и белозубо: — Добро пожаловать! Сейчас у нас много свободных номеров, могу предложить люкс с видом на море и балконом или уединенный домик на побережье. Вы с семьей? Что предпочитаете? — Жена с детьми прилетят через три дня. Я хотел бы… Он не успел закончить фразу. Все слова — английские, русские и пара выражений на тайском, выученных во время длительного перелета, — выпали из памяти. Кто-то запрыгнул ему на спину и крепко обнял за шею, то ли подкравшись сзади, то ли вообще свалившись с неба, вернее, с высокого витражного потолка. — Ватдии кха! Сабай дии май кха? * — Даша?! От ее хватки у Григория перехватило дыхание, а ему срочно требовалось вздохнуть со всей возможной обреченностью. Ну не может же мир быть настолько тесен… Перед глазами замелькала копна черных дредов с цветными вкраплениями заколок, подвесок и бусин. Нуки прижалась щекой к его щеке и игриво шепнула: — Ну так отпустите меня! — А, точно, — сам того не заметив, он машинально поддерживал ее за ноги. Видимо, беречь и спасать эту девчонку уже прочно вошло у него в привычку. 73. Неугомонная, она поднимала его на рассвете, врываясь прямо в номер — их балконы были рядом, — тащила за руку на пляж, отнимала книгу, очки и сигареты и звала купаться что в штиль, что в шторм. По крайней мере, пока их не замечали дежурные спасатели. Григорий же едва мог смотреть в сторону Даши: до самого заката из одежды на ней был один купальник. Впрочем, на время ужина она ограничивалась лишь коротким платьем и сандалиями. Ей, видите ли, было жарко. До поздней ночи они сидели в плетеных креслах у него на балконе — пили свежевыжатый сок из местных фруктов, разговаривали, смеялись, слушали шум волн. Нуки не спрашивала его о семье, Лепс не интересовался, почему она прилетела в отпуск одна. Те три дня были до краев наполнены событиями и Дашей, а потому казались ему очень длинными, до бесконечности. В последний свободный вечер он позвал ее посидеть у моря. Она скинула сандалии и шла по мелководью, поднимая фонтаны брызг. Он любовался ею с берега и вертел в руках выброшенную волнами ракушку. «Однажды ты спросила, счастлив ли я… Счастлив, Даш. Настолько, что это пугает. Прямо сейчас, с тобой». Нуки вышла из воды — насквозь промокнув, смеясь и сверкая глазами, — и устроилась рядом. Он накинул свою рубашку ей на загоревшие плечи, но так и не осмелился произнести те слова вслух. 74. В их первый январь в Сочи, проводив Дашу обратно в Москву — ее ждал СЛОТ и два больших концерта, — как-то вечером Лепс пришел на набережную и устроился на холодных, влажных камнях, наблюдая за волнами. На горизонте собирались темно-серые тучи, начал накрапывать мелкий дождик. Вокруг не было никого: нормальные люди предпочли укрыться от непогоды в прибрежных кафе и согреться чем-нибудь горячим. Григорий же не чувствовал ни сырости, ни холода. Он скинул пальто и ботинки, вошел в море прямо в одежде, заплыл подальше, перевернулся на спину и, раскинув руки, долго смотрел на небо. Было похоже, что в тот момент он вообще перестал чувствовать. Его случайно заметили с пирса. Половину февраля он провел в местной больнице с бронхитом. Терапевт упорно направлял к нему психиатра, а Лепс уже устал объяснять, что не планировал, даже не думал покончить с собой. В этом не было смысла: накануне ему звонила Даша, радостно сообщив, что пишет новую песню и ей не терпится показать свое творение бывшему наставнику. 75. Они не виделись полгода — СЛОТ выпустил новый альбом и уехал в тур. Едва вернувшись, Нуки примчалась в студию, записывать песни для собственной группы. Ближе к вечеру Лепс уловил родной голос в вестибюле, а после — знакомые, танцующие шаги по коридору. Разумеется, она повернула за угол и со всего размаха врезалась в Лепса. Тот оглядел ее с головы до ног и нахмурился: и так хрупкая, сейчас она напоминала призрака. Казалось, сквозь полупрозрачную кожу просвечивает все до последней косточки. Под лихорадочно блестящими глазами темнели лиловые круги, сухие губы искривила искренняя, но пугающе слабая улыбка. Даша выглядела смертельно усталой, простывшей… И грустной. При виде Григория она, как и прежде, просияла, но тот, как бы ни был рад, не решился ее обнять, боялся сделать больно. Он почти насильно напоил девчонку крепким сладким чаем и не пустил репетировать. «Да тебя твоя же гитара перевесит!». Даша рассмеялась и потянулась к брошенному на пол рюкзаку. Мгновение спустя на ладони Лепса лежал брелок в виде какого-то пушистого монстра с клыками и рожками. «Это вам. Меня напоминает, как считаете?». Она сняла кеды, залезла на диван и завернулась в плед, что так и лежал на спинке в ожидании ее возвращения. Григорий крепил брелок на ключи — ту связку, которой пользовался чаще всего, — украдкой наблюдал за Нуки и думал о том, что пора пристраивать к студии кафе. Причем вегетарианское. В тот вечер они говорили о Древнем Египте, божествах, пирамидах и сфинксах. Даша задала ему несколько хитрых загадок, но заснула прежде, чем он нашел правильный ответ. 76. Лепс терпеть не мог видеозвонки, но теперь они стали его единственной связью с Дашей. Первыми ее словами неизменно был вопрос о самочувствии, а последними, после недолгой паузы, — просьба беречь себя. Григория неимоверно раздражало и то, и другое — в последние месяцы он слышал это постоянно, — от кого угодно, от близких и чужих, но не от Нуки. Семья оказалась заперта в другой стране, однако одиночество его не тяготило. Думать об этом было неловко и страшно, но как бы он хотел… Остаться с ней в одной комнате. Разговаривать, смеяться, молчать, держать за руку. Так можно было бы провести весь остаток жизни. Однажды ему приснилось, что они закрыты в крошечной комнате, без дверей, с решетками на окнах. Тот сон не был кошмаром. Григорий отважился пересказать его Даше. Та помолчала пару минут, что-то обдумывая, а затем улыбнулась до морщинок в уголках глаз. — Может, случись так, мы наконец-то смогли бы вдоволь наговориться. 77. Григорий приходил в студию, но один вид ее, опустевшей и очень тихой, вселял чувство тревоги и потери. Он осмелился беспокоить Дашу первым, просто так, не зная толком, что сказать. Она радовалась его звонкам и тут же принималась делиться планами на день. Даже запертая в четырех стенах, эта девчонка не могла остановиться ни на мгновение. Она делала перестановку — хорошо хоть не капитальный ремонт! — училась готовить блюда, которые пробовала в других странах, рисовала идеи для мерча, писала тексты будущих песен, купила продвинутый онлайн-курс обучения игры на гитаре и начальный — английского языка. Каждый вечер она присылала ему сообщение со словом, которое выучила сегодня. Вскоре он начал отвечать тем же… 78. Ginger — имбирь. Однажды зимой она настояла, чтобы Лепс попробовал имбирный чай. В первое мгновение он обжег язык и не чувствовал ничего, кроме жгучей горечи, а после ему даже понравилось. То был в точности вкус его жизни, когда в ней появилась Нуки. Edge — край. Лепс не сомневался, что однажды сумасбродные выходки Даши и беспокойство за нее доведут его до психбольницы. «Буду приносить вам фрукты!» — посмеивалась девчонка. Она вечно шла по самому краю, но не собиралась ни отходить, ни падать. Она сама была краем — для него. Fragility — хрупкость. То было одно из значений анемонов на языке цветов. Как-то весной Нуки рассказала ему несколько древних легенд, связанных с ними. «Не бойтесь, я выбрала самые красивые и со счастливым концом!». Слушая ее, Лепс не мог отделаться от мысли о том, что, когда придет время, девчонка не уйдет, а просто исчезнет. Так же легко и неуловимо, как его фантазии о ней на рассвете. Alien — инопланетянин. Они спорили со времен «Голоса», но так и не смогли договориться, верить ли в жизнь на других планетах. Даша утверждала, что нет, и требовала доказательств. Лепса так и тянуло съязвить: «А кто тогда ты?». 79. Во всем был виноват только он. Он, который изо дня в день клялся задушить неуместные чувства к девчонке, отстраниться, забыть, восхищаться творчеством, не выходить за рамки рабочих отношений… Но сам же искал и поддавался любому поводу увидеться, обнять ее, вновь разбередить старую рану. Григорий хотел забыть Дашу и вместе с тем делал все возможное, чтобы этого не произошло. 80. — Григорий Викторович, я к вам с деловым предложением! — Заинтригован. А сколько раз повторять, чтобы на «ты»? — Простите. У СЛОТа через полгода юбилей, двадцать лет. Хотим концерт собрать, друзей-музыкантов позвать. — Хорошая идея. Заранее поздравляю. — А я зову… Тебя. Придешь? Друг — это не так уж плохо. Но почему опять так колет где-то глубоко в груди? 81. Она отнимала у него сигареты и звала бегать в лес. — Ну ладно врачи, семья! А ты-то чего? — возмущался он, едва успевая за ней по узкой тропинке. — Вы мне живым нужны! Курите с каждым днем все больше, я же вижу! В августе рок-фестиваль, помните? Во что он ввязался, на одной сцене с молодыми рокерами выступать… Что там сейчас принято бросать в неугодного артиста? Тянуло зажмуриться — так слепило солнце и ее улыбка. Он нужен — нужен ей. Ради этого можно и отказаться от старой привычки. Или хотя бы сделать попытку. — Ты меня еще на свое веганство подсади, — сдавленно посмеивался он, пытаясь отдышаться. Нуки задумалась. Лепсу стало не на шутку страшно. 82. Она заглянула к нему в гримерку сразу после выступления. — Ну вот, а вы переживали! Нормально вас приняли! Тот криво усмехнулся и сделал глоток воды из стоящей на столе бутылки. Очень болела голова и как будто не хватало кислорода. — Даш, ты здесь? Пора на сцену! — в дверном проеме показался растрепанный Игорь. — Иду! — Нуки улыбнулась Григорию и пулей выскочила за дверь. Он смотрел ей вслед. Все было хорошо. Почему так ныло сердце? Последнее, что он помнил прежде, чем упасть, — как стремительно почернел мир перед глазами. 83. Он пришел в себя в больничной палате. Правая рука была заклеена пластырем, под ним, на сгибе локтя и на запястье, угадывались сразу две иглы. Прозрачные трубки вели к капельницам. Даша сидела на стуле, опустив голову и сжимая его левую ладонь сразу двумя руками. Ледяными и, кажется, чуть подрагивающими. — Я здесь. Я рядом. Только очнись, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — слетало с ее губ. Григорий моргнул, чуть пошевелил онемевшей рукой. Нуки моментально вскочила и склонилась над ним. Лицо было белым, а зрачки — расширенными до черноты. — Как ты? Снова на «ты». Он не чувствовал биения собственного сердца. Видимо, ему нужно умереть, чтобы… — Уходи. — Прости, что? — он рывком выдернул свою ладонь из ее пальцев. — Убирайся! Хватит. Хватит. Хватит!!!.. 84. Остановка сердца. Срочная операция. Переливание крови. Врач приходил трижды в день, назначал лечение, следил за состоянием, пугал последствиями, надоедал рекомендациями. Лепс не хотел лечиться. Требовал все новые дозы обезболивающего и снотворного. Просил, чтобы к нему никого, никого, никого не пускали. Упорно спрашивал об одном и том же. — Кто. Сдал. Кровь? — Она просила не говорить вам… Через неделю, с каменным выражением лица, на пороге палаты появился Сергей. Даша. Конечно, то была Даша. — Ты… Ты можешь меня ударить? 85. — Я твердил, что ты еще не отошел от наркоза и не соображал, что говоришь. Она не слушает. Считает, что ты прав, что сама во всем виновата. Она не придет, если ты не… — Я не хочу ее видеть. Счастливым мечтал стать, как же. Очень вовремя — стоя одной ногой в могиле. Зачем ему это? А ей…? 86. Врачи советовали избегать стрессов — «помните, что любой может оказаться последним» — и пожить у моря. Анна уговаривала перебраться на зиму в Таиланд. Сергей не приходил. Даша молчала. — Один билет до Сочи, пожалуйста. Последним, говорите? Ему подходит. 87. — Ура! Отпуск! Хочу поехать в Сочи. Вы же оттуда родом, покажете мне город? Он нашел неделю — точнее, освободил ее от всех дел. Как он мог, как он смел сопротивляться? Замкнутый круг — он не мог не помочь, не ответить, не встретиться, не улыбнуться, но потом сам же об этом жалел. Он снял им два номера в отеле на набережной с панорамными окнами и завораживающим видом на море. — Заходите, открыто! Это случилось на следующее утро. Лепс хотел было отругать ее за незапертую дверь, но не смог сказать ни слова, когда она высунулась из ванной и приветливо махнула ему рукой. Потому что из одежды на ней было лишь белое полотенце. — Подождите две минутки, я сейчас! Дверь закрылась неплотно, послышался шум воды. Наверное, следовало сказать что-то вроде «жду тебя внизу» и уйти, но он встал у окна, уставился на море и попытался считать волны, что поднимались все выше и с грохотом разбивались о камни. — Григорий Викторович, там на кровати платье лежит, подайте, пожалуйста! Лепс заскрежетал зубами от злости. Платье? В конце января? Принести ей в душ? Она издевается?! На мгновение подумалось, что девчонка делает это нарочно: любой бы уже заметил, как на него действует ее присутствие, близость, голос… Но серые глаза смотрели так невинно, что он тут же устыдился своих мыслей. 88. Вот здесь они гуляли — по набережной, вдоль моря, часами, иногда спускаясь на пляж. Смотрели на далекий горизонт, бросали в воду камешки, считали круги на воде. Лепс то и дело сбивался. Заканчивался январь, южный город встретил их хмурым небом, промозглым ветром и мелким дождиком. Григорий брал кофе или чай, Даша каждый день искала на карте новую пекарню. Однажды, первого февраля — в тот день неожиданно и ненадолго выглянуло солнце, — она спустилась на галечный пляж, поставила картонный стаканчик прямо на камни, устроила сверху свежий, еще теплый, круассан и принялась фотографировать ненадежную конструкцию так, чтобы уместить фоном море и далекий маяк. — Неплохие тридцать пять! Давно мне не удавалось так здорово отпраздновать День Рождения. Встречать его на собственных концертах и в турах порядком надоело… — Здорово? То есть ты вот так мечтала отметить день, когда родилась? Она обернулась к нему и пожала плечами: — Ну, я гуляю по берегу моря, не спеша пью кофе, — обычно он остывает прежде, чем я успею сделать первый глоток, — разговариваю с вами… 89. Что она видела, когда вот так пронзительно, с жадностью смотрела на волны и вдаль, словно пытаясь заглянуть за горизонт? Лепс не переставая думал об этом сейчас и ужасно жалел, что так и не решился спросить ее, что они вечно говорили о какой-то ерунде… 90. Теперь его не оставляло ощущение, что он так и не узнал Нуки по-настоящему. Так глубоко, как стоило бы. Так близко, как мало кто в ее жизни. Он успел лишь… …Запомнить, что она совсем не пьет алкоголь и сладкую газировку, но иногда злоупотребляет энергетиками, а чай предпочитает зеленый, крепкий и такой горячий, что никто другой бы пить не осмелился. …Удивиться, как она, сторонница веганства и правильного питания, забывает об этом, когда болеет, и идет в ближайший магазин за острыми сухариками и быстрорастворимой лапшой, потому что не чувствует вкуса другой еды, а горло вдобавок еще и зудит. …Заметить, что, стоит ей немного понервничать — это случается гораздо чаще, чем можно подумать, — как она хватается за скейтборд или уходит бегать, ведь движение — единственное, что способно ее успокоить. …Понять, что она, всеми силами это скрывая, не переносит темноту, риторические вопросы, несвободу, прикосновения к шее, потерянные минуты и белые стены. Мало, преступно мало. 91. В тот день она случайно нашла камешек-сердце, почти идеальной формы, но шершавый, как наждачка, и весь покрытый трещинками, царапинами и сколами. — На мое похоже, — не подумав, произнес Лепс и тут же ощутил, как внутри неудержимым штормом нарастает паника. Нуки с интересом осмотрела его со всех сторон, повертела, сжала в ладони… Но не стала бросать в море. Вместо этого она повернулась к Григорию, взяла за руку, вложила в нее камень и осторожно, по одному, сомкнула пальцы. — Тогда берегите его. Солнце спряталось за облаками, вновь налетел ледяной ветер, но от ее взгляда внутри у него расцвело лето. «Поздно, моя девочка», — подумал он. — «Слишком поздно». 92. — Смотрите, кошка! Белоснежная, с необычными, наполовину вислыми ушами, она грелась на солнышке, вытянувшись на большом плоском камне у самой воды. Вокруг, задрав тонкие хвостики, весело играли котята. Нуки отдала Лепсу свой стакан с чаем, а сама торопливо полезла в сумку. Секунду спустя в ее руках появились два пакетика «Вискаса». — У меня живет кошка, Рыся, — объясняла она, выкладывая корм на салфетку и осторожно протягивая ее малышам и маме. — Я нашла ее на улице, случайно, еще котенком, и с тех пор не могу просто так пройти мимо бездомных. Никогда еще Григорий не видел столько грусти и нежности в глазах Даши. Он не сразу заметил, что у кошки нет хвоста. Всю неделю, когда бы они ни приходили к морю, она сидела на набережной, а вокруг без устали носились котята. На третий день они настолько осмелели, что уже доверчиво тянулись к Нуки и хватали ее за пальцы, видимо, приглашая присоединиться к игре. 93. Лепс увидел кошку, едва выйдя на набережную. Белоснежная, с необычными, наполовину вислыми ушами, без хвоста, она сидела на том же камне и смотрела на море. Она была одна. Григорий спустился на пляж, медленно приблизился и сел на гальку рядом с ней. Кошка, ничуть не испугавшись, повернулась к нему и потянула носом. Ни секунды не раздумывая, он разломил булочку и отдал ей всю мясную начинку, а тесто — чайкам, что так и кружили вокруг, тоже почуяв еду. Перед глазами мелькнуло еще одно воспоминание. В их последний день в Сочи Даша тоже кормила птиц, подбрасывая кусочки хлеба в воздух, а они ловили добычу прямо на лету. Как же звонко, как же счастливо она смеялась… 94. — Где твои котята? — Мяу, — печально ответила кошка, снова уставившись вдаль. — Да, у меня тоже, кажется, никого не осталось. Григорий просидел с ней до самого вечера. На следующий день все повторилось. Холодное море, серое небо, редкие капли дождя, пирожок с мясом, он и кошка. И завтра, и после… Как-то, разомлев от сытного обеда, она оставила свой привычный пост и, мурлыкнув, забралась к нему на колени. Минут пять Лепс растерянно наблюдал, как она обнюхивает его руки и мнет лапками джинсы. Наконец, она улеглась, ткнулась холодным, чуть влажным носом в ладонь и просунула под нее голову, намекая, что будет не против, если ее погладят. Вскоре кошка уснула, без спроса забравшись к нему под пальто… Совсем как Нуки — в его жизнь. Через два дня, собираясь в аэропорт, он застегнул молнию на переноске — аккуратно, чтобы не задеть роскошные усы. — Ну, поехали домой? Он полюбил ее почти так же сильно, как Дашу. 95. Лепс точно знал, что ждет его в студии, а потому как мог оттягивал момент возвращения. Обошел все этажи, пообщался с охранниками и администратором, дал список заданий ассистентам, понаблюдал за строительством нового зала, заглянул послушать подопечных, в пух и прах разнес пение Евы, выпил, наверное, пять чашек чая… Что угодно, лишь бы не заходить в свой кабинет. Не оставаться там в тишине, в мучительном одиночестве. На столе, на самом краю, лежали пропуск и связка ключей. От зала для репетиций. Тех самых, что он сделал для Даши четыре года назад. 96. Вечером, как Лепс ни противился, что-то заставило его пойти в ту комнату. В воздухе еще витал ее запах — прохладный и терпкий, напоминающий позднюю, разноцветно-серую осень. Или январь у моря. Или солнце, что пробивается сквозь заросли хвойного леса. Григорий медленно обошел комнату, тронул барабаны, провел рукой по струнам гитары, коснулся пальцами клавиш. Заметил забытые на столе листы с нотами, текстом и ее карандашными заметками на полях. — Может, все-таки вместе? — Нет! Хочу услышать, что в нее вложили бы вы! — Было бы что вкладывать… Прости меня. Прости меня. Прости меня. Лепс вернулся в кабинет, захватив с собой ноты, достал из кармана телефон и, чуть помедлив, набрал нужный номер. Он был уверен, что ему не ответят, а то и вовсе сбросят звонок, однако Сергей взял трубку после первого же гудка. — Привет. Знаю, что не вправе просить, но… Это для нее. Нужна твоя помощь. 97. Безликая дата, размашистая подпись. Он развелся с Анной так легко, будто и не было этих двадцати лет вместе. Словно до появления в его жизни Даши не было вообще ничего. Так, как если бы все обернулось сном. Реальность — это там, где ты счастлив. 98. Январь двадцать второго запомнился Лепсу бессонницей, короткими утренними пробежками, выключенным телефоном, сорванным голосом, разбитыми в кровь костяшками и словесными поединками — иногда шепотом — с острым на язык АйДи. Ничего не получалось. Забывались слова, хотя каждое, казалось, было вырезано ножом в его памяти давным-давно, но до сих пор нещадно болело и кровоточило. Потому что слишком важно и нельзя не справиться. Григорий злился, начинал заново, сбивался, хлопал дверью, вертел в руках закрытую пачку сигарет, выбрасывал ее, так и не достав ни одной, а после — возвращался в студию. Сергей прятал чуть насмешливую улыбку в усах, приезжал каждый вечер, сочинял аранжировку и… Скупо рассказывал о Даше. 99. Обо всем этом Григорий думает, стоя в темном углу за сценой, где в эту самую минуту СЛОТ отмечает свой юбилей. Разноцветные воспоминания пролетают перед глазами, словно короткий, обрывочный видеоряд. Самое важное, самое нежное, самое теплое за последние шесть лет. Их так много и вместе с тем мучительно, до боли недостаточно. Звучат последние аккорды «Если». Вообще-то его не приглашали. Сергей первым уходит за кулисы и встает рядом. На плече — гитара, улыбка напоминает оскал. «Ты уверен?». Нет, совсем нет. Лепс слышит ее голос где-то неподалеку. Она смеется. Он на мгновение прикрывает глаза… И делает шаг на сцену. Он падает, падает, падает в пропасть. Только бы выдержал голос. Только бы не остановилось сердце. 100. — Знаете, мне тут недавно жизнь спасли… Первого куплета хватает, чтобы почувствовать себя ужасно глупо. Ничуть не лучше пятнадцатилетнего мальчишки с гитарой наперевес под окнами девочки, в которую до безумия влюблен. Лепс знает, что иногда, на сборных концертах, Даша проскальзывает в танцпартер и слушает, и подпевает, и танцует, как самая обыкновенная фанатка. Но сегодня, сколько бы ни искал взглядом в пестрой толпе, Григорий не видит ее. Слова песни заканчиваются, его время утекает сквозь пальцы. Он не чувствует ничего, кроме усталости и пустоты. К черту чувства, фантазии, мысли. Он просто хочет попросить прощения. 101. — Вы должны мне шоколадку! — она ждет его в гримерке, в кресле перед зеркалом, привычным жестом забросив ноги на край стола. — Я потеряла из-за вас не меньше литра крови. До сих пор голова кружится. Нуки должна быть на сцене всего через минуту, а ей, кажется, нет до этого никакого дела. Он прикрывает за собой дверь, но не может сделать ни шага навстречу. Даша подходит сама, почти вплотную. Встает на носочки и смотрит… Горько. С надеждой, похожей на отчаяние. — Я должен тебе это. И уже давно. Бледные пальцы несмело берут из его рук коробочку. Губы улыбаются так, словно через боль. Почему-то она решается открыть ее далеко не сразу. 102. Внутри — серебряное сердце, почти идеальной формы, но шершавое, как наждачка, и сплошь покрытое трещинками, царапинами и сколами. Потому что оно — ее. С самого первого дня. И так и будет. Так и будет…