Сталкер. Свалка

Стылое серое небо нагло скалится сверху, ты под ним как на ладони. Приходи и ешь, если только обратится на тебя безжалостный равнодушный взгляд. Вся справедливость мира сейчас в том, что кто-то охотник и кто-то добыча. Роли меняются. Они постоянно меняются. Может быть, через пять минут я буду съеден - настойчивые собачьи морды прорвут несъедобный слой пластика и ткани, что бы выбрать самые вкусные куски, растащат самые крупные кости. Такая уж тут справедливость. И я ничего не имею против подобного порядка. Ведь не закон, что обязательно меня, чаще бывает как раз "их" - ведь я до сих пор жив. Вокруг одно глобальное враждебное "они" - сонмище страшных голодных врагов, желающих добраться до моей плоти. А я бегу. Я тоже хищник, пусть и не самый крупный, не самый сильный и не самый смелый. Я урву свой кусок, заберусь в своё логово - комната три на четыре метра с громыхающей сетчатой койкой, с ножек которой отслаивается ржавчина, вечно холодный пол и паук у лампочки без абажура. Потом будет холодный душ, и едкий запах мыла, жестяной побитый чайник на керосинке и бутылка дрянной водки. Выгрызенный из чужих зубов кусочек жизни, ещё один прожитый день - это тоже праздник, его следует отмечать, что бы не спугнуть хрупкую удачу. А пока стылое небо, и ветер пробирается под пыльник, среди всех опасностей холод отодвинут так далеко, что остаётся только не обращать внимания на шарящие по спине ледяные пальцы. С тревогой кошусь на небо, как бы не сыпануло дождём, они вечные спутники, ветер, тучи и вот дождь. Трава хрустит под ногами, она кажется вырезанной из бумаги, пересушенной до ломкого треска. Ноги бьют по земле беззвучно, мокасины издают только слабый шелест. В них словно босой, ощущаешь ступнёй каждый камушек. И, кажется, что бежишь на мягких кошачьих лапах. Это что-то древнее, первобытное и в какой-то момент перестаёшь понимать, автомат ли болтается на ремне, прижимаемый на бегу к боку, ножны ли меча или рысишь, вывалив длинный язык, жадно пробуя на вкус ветер. Либо добыча, либо охотник. Останавливаюсь, отодвигая от лица плотную ткань, тяжело дышу сырым осенним воздухом. Влага всё отчётливее, хотя дождь ещё не пролился. Может быть уже там, за этим холмом... Собственное тяжёлое дыхание мешает слушать, на бегу мешал шелест травы и стук сердца, всегда готовый влиться в твои движения свист ветра. Когда всё замирает, я ощущаю этот миг, перед тем как ударят первые капли. Всё застыло и ждёт. В этот миг я слышу скороговорку выстрелов, похожих на дальнее эхо, подхваченные и принесённые ветром, растянутый на долгой печальной ноте собачий вой, который не спутаешь с волчьим - они тоже кличут своих богов удачи, молятся, запрокинув лобастые головы. Как мало нужно для понимания. Они так же просят прожить этот день до конца, просят, что бы сегодня не "их", а они. Просят об удаче. А небо в ответ разрождается дождём. Трава мгновенно напитывается водой, как бумага промокает и тяжелеет, в воздухе сплошь белое и блестящее, на асфальте пузырится, подхватывает мусор и несёт в канаву. Мысль не нова, что дождь смывает грязь этого мира, но так же очевидно и то, что никакого дождя не хватит, что бы смыть всю грязь. В такую погоду не побегаешь. За шелестом не услышишь осторожных шагов, здесь тоже полно любителей половить рыбку в мутной воде. Винтовки ли у них в руках или собственный арсенал из зубов и остро отточенных когтей. Дождь пережидаю в леске, плотно прижавшись боком и щекой, обхватив гладко-морщинистый ствол дерева. Крона рваная, но от дождя защищает, хоть и течёт избирательно по спине, промачивая пыльник, между ним и рюкзаком. Можно бы и снять его, умостить у ног, давая отдых натруженным плечам, но я боюсь пошевелиться, дышу через раз. Меня здесь нет, я смутная тень, призрак, которых не бывает, нарост на древесном стволе. В этом лесу водятся собачки, отличающиеся от своих сородичей повышенной лохматостью и блохастостью, не слишком-то они будут рады незваному гостю. Или рады - даже чересчур. Избыток эмоций всегда вредит делу. Но в дождь все запахи размыты, а это случайное убежище ничуть не безопаснее любого другого. Утыкаюсь виском в ствол, ночка прошла под девизом: кто бегает быстрее, тот дольше живёт и сам всех кушает - но усталость проявляется только сейчас, когда появилась минута передышки. Щекой чувствую все неровности и складки древесной коры, в гладких местах она кажется обманчиво мягкой. Кажется, ногтем можно продавить. И пахнет прелым деревом и трухой. Я вяло гадаю, слушая треск счётчика Гейгера и счётчика опасности в собственной голове, сколько радиации и яда принесёт этот дождь. Однажды он уже пытался смыть всю грязь, но не сумел и сам оказался отравлен. Или это слёзы самой Зоны, пытающейся и не способной очиститься? В любом случае, ей ещё долго отмывать от грязи это место. Дождь затихает раньше, чем это случится. Это сумрачная прослойка, когда день готовится кануть в ночь, и уже никуда не хочется идти. В такое время хочется оказаться у очага, хотя бы у ржавой чадящей бочки с угольями, что бы кто-то надёжный стоял за плечом, опустив оружие на сгиб руки и вглядываясь в сгущающуюся тьму, что бы тишина, разбавленная треском пламени, нарушалась хотя бы звуком чужого голоса. Что бы протянуть уставшие и промокшие ноги к жару и слушать как аппетитно потрескивает на огне вскрытая консерва и тянет мясным духом... Но до очага ещё пилить и пилить, а закон один и он безжалостен. И добыча, настроившаяся на мысли об ужине и тепле не становится менее уязвимой, скорее наоборот. Хотя, разве можно расслабиться здесь, под этим стылым тысячиглазым небом? Достаточно лишь забыться, приоткрыть броню из мыслей, которыми ты защищаешься от осознания от этого непроглядного страха, что бы ужас хлынул и затопил тебя с головой. Один. Ты один против этого голодного мира, в пустоте, в приближающейся тьме. После отдыха настроиться на бег тяжелее, левая рука, обхватывавшая ствол, успела затечь. За спиной подвывают собаки, достаточно далеко, что бы я не начал беспокоиться и достаточно близко для того, что бы ситуация могла поменяться с точностью до наоборот. То ли, нашли мой след, размытый дождём, то ли, тоже чувствуют себя одинокими в этом сероватом сумраке. Впрочем, след бы нашли - лаяли бы радостнее. Ступая на асфальт, нахожу окровавленный кусочек брезента, дальше ещё один, побольше, кровь уже основательно размыло дождём. Через три метра натыкаюсь на всё остальное. Эх, друг-брат сталкер, куда же ты спешил? Срезать решил по дождичку, думал, никто не услышит за шелестом воды? Молодёжь, ничему-то они не учатся. Хотя, вполне может быть, что этот бедолага был старше меня, не настолько я старый, что бы немногие могли похвастаться более солидным возрастом, а по останкам уже ничего не определишь. Вспоротый выпотрошенный рюкзак, содержимое которого перемешано со всем остальным, сверху смятая заляпанная кровью газета, длинный язычок ремня, блестящая цветастая упаковка с чем-то съестным. Двустволка в стороне, переломленный пустой ствол смотрит голодным птичьим клювом. Переворачиваю её носком мокасина, есть закон, но сейчас мне совершенно не хочется копаться в чужих вещах. Всё яснее некуда, отчётливые собачьи следы в грязи и растащенные выглоданные кости говорят сами за себя. И нужно бежать от этого места, потому, что нормальной стае на один зуб худосочный сталкер с едким привкусом табака, а на запах крови всегда может явиться кто-то менее брезгливый, кто-то, кто обрадуется и обглоданным костям. Уходить, пока не легла на след давешняя стая. Но я медлю, ни в силах не отдать хотя бы тень дани памяти этим безликим останкам, в этом месиве и черепа-то не найти, так что всё, что я могу - это постоять над безымянной могилой, тратя драгоценные секунды - наверное, там, в сталкерском раю брат-сталкер оценит щедрость такого жеста. Кто знает, может быть для меня они станут последними из моих мгновений? И уйти, предоставив Зоне хоронить своих мертвецов. Туда, где на дороге в сумраке виден просвет и покачиваются на петлях ржавые ворота со звездами, давно ставшей таким же призраком, страны. На бегу, осторожно пряча наладонник под отворотом пыльника нужно отстучать пальцами по экрану и скинуть в сеть: "Свалка. 19:23. У поворота. Погиб неизвестный сталкер. Собаки"