Passio vampire

      И снова ночь, и снова Луна освещает её нежное тело, кожа её в холодном свете, кажется почти фарфоровой. Волосы разметались в шелковых подушках, черные ресницы оттеняют пухлые, почти детские щёки.       Она словно сияет, будто призрак в ночи. Но она-то не призрак. Она живая, Лайя Бёрнелл.       Лайя. Словно мёд на губах, словно разлетевшийся одуванчик, словно пение соловья. В этом имени сосредоточенна вся радость жизни, вся сладость первой любви и горечь первого расставания.       Лайя, шепчет лазурное море.       Лайя, шуршит древний лес.       Лайя, шумит тёплый бриз.       Лайя, тихо говорит Влад, и слабый голос его разрывает ночную тишину. Как смеет он произносить это священное имя? Как смеет он смотреть на неё своими холодными глазами вампира? И как смеет он тянуть к ней свои холодные, обескровленные руки?       Она шевелится, переворачивается на бок. Среди складок одеяла выступают очертания её молодого тела. Сколько художников Ренесанса передралось бы за этот изгиб талии? Сколько бы отдал великий Пракситель, чтобы она позировала ему для его Афродиты?       Воспоминания о давно ушедших эпохах пронеслись у него перед глазами. Он был в прекрасной Венеции, но лазурное сияние её каналов не заменит ему лазурь её глаз. Он видел вечные Афины, но мраморная белизна Парфенона не заменит мраморной белизны её кожи. Он слышал, как Моцарт писал свою великую симфонию, но голос Лайи — самая лучшая музыка для него.       И сотни лет одиночества меркнут перед секундами любви. Все эти годы без Лайи Влад не жил, он существовал, без цели и без смысла. Монстром, мерзким порождением тьмы блуждал в ночи, забирал чужие жизни, чтобы продлить свою. Он пил кровь людей — и души их, их жизни становились частью его и во сне кричали, разрывали его изнутри, жаждали отмщения.       — И ради чего? — спросил он вслух.       — Что ради чего? — спросила Лайя, не открывая глаз, и её алые губы едва шевелились. Прикоснуться к ним! Впиться и не отпускать!       — Ради чего я жил? — хрипло спросил Влад.       — А разве нужен смысл?       Глаза открываются, словно крылья мотылька трепещут под иглой коллекционера. Он касается её щеки, и она жжёт его огнём. Больно, невыносимо больно быть живым. Больно, невыносимо больно любить. Но он не отнимает палец. Он проводит по скуле Лайи, повторяя очертания, которые уже выучил наизусть, убирает в лица прядь, спускается к шее и задерживается на ключице. Лайя смотрит испуганными глазами, широко открытыми: так кролик смотрит на машину, которая вот-вот его собьёт.       Горячая кровь пульсирует под пальцем. Горячее дыхание обжигает лицо. Он склонился так низко, что может слышать её сердцебиение. Взгляд в взгляд. Кожа к коже. Ему нужна её кровь. Ему нужно её тело. Ему нужна она.       — Я знаю, ради чего жил. Я жил ради тебя.       — Нет, ты жил ради идеи обо мне.       Что она понимает! Что она знает о жизни, растянутой на столетия? Что она знает о жизни, больше похожей на вечную смерть? Ходить — и не дышать. Бежать — и не слышать шума крови в ушах. Спать — и не видеть снов.       Конечно, она не знает. Она живая. И он тоже хочет быть живым.       Он касается губами её шеи. Лайя трепещет в руках. Игла протыкает мотылька.       — Нет!       Крик её эхом проносится у него в голове, застывает на его губах. Горячая кровь ручьём бежит по его подбородку, втекает в его рот. Она в нём, он в ней, и они едины, как Инь и Ян. Он пьёт, и жизнь Лайи с каждым глотком покидает её и утекает в него. Дрожащие руки хватают подол его плаща. Стройная спина выгибается. Тело мечется, дрожит и ослабевает в его объятиях.       Янтарный рассвет застаёт их врасплох. Он сгорает в его огне, и лишь успевает прошептать, пока слёзы стекают по его щекам:       — Спасибо…