Терракотовая ветошь

      За окном проливной дождь.       Тигнари качает ногой, закинутой на другую, пока сидит за деревянным столом, разбираясь с заметками за прошедшую неделю. Очередные чудаки, решившие пренебречь чтением «Руководства по выживанию в лесу Авидья» — один из них наполнил свой мир «чудесами», не отличив съедобный гриб от ядовитого; второй возжелал обладать прелестным цветком падисары и заблудился в её поисках. Из остального, но не менее важного: загрязнения в лесу Авидья, проверка уже заполненного журнала патрулирования…       Лесной страж вздыхает и невольно прижимает уши к голове, откидываясь на спинку стула, бессознательно пытаясь спастись от шума дождя, что с нарастающей силой ударял каплями по широким листьям снаружи. Природа звучала монотонно, перемежая шорох листьев, и лис прикрывает глаза, снова абстрагируясь от этого гомона.       Вот с древа под натиском беспощадных капель рухнул плод и с громким звуком плюхнулся в водную поверхность, скрывшись в беспокойной реке. Тропическая птица, явно встревоженная, беспомощно хлопает крыльями. Внезапный раскат грома несносно ворчит, перекатывая небо на пушистом языке. Не гармонирующая с симфонией джунглей чужая поступь, неритмичная и рваная, будто кто-то хромает, волоча за собой больную ногу.       Поступь?       Тигнари тут же выпрямляется и хмурит брови, отложив перо для письма в сторону. Он ждёт пару мгновений, прислушиваясь к звуку шагов: мягкие, не такие, как если бы некто ступал подошвой обуви; упрямые и целенаправленные — странник явно чувствует себя в лесу уверенно и знает, куда направляется. И направляется он прямо к обители лесного стража.       В голове с щелчком складывается пазл и лис встаёт со стула, спеша к двери. Приоткрыв её, он немного пугается от неожиданности, когда сталкивается с этим «некто» нос к носу.       Влажный травяной запах тут же проскальзывает через щель в помещение и своевольно оседает там; в глазах рябит от вспышек, с которыми небо содрогается в конвульсиях, видимыми мелкими кляксами из-за плотных шапок листьев; ещё более оглушающе слышится шипение ливня, неприятно оседая за черепной коробкой.       Перед Тигнари, едва держась на еле стоящих прямо ногах — ноге, вторая болезненно подогнута — с кожей, напоминающей тренировочное полотно для метания копий в него, до того она была исщепрена ранами; с рвано вздымающейся грудью; с хриплыми выдохами изо рта, окаймлённого потрескавшимися губами; с безнадёжно спутанными и промокшими волосами; наконец, с тяжёлым, плотным взглядом, стоит Сайно.       Сайно смотрит удушающе, не моргая. Терракота глаз не сверкает, как обычно, и не плавится, как бывает порой, нет. Его глаза просто… пилят в Тигнари дыру.       Тигнари быстро спохватывается и ловит в свои объятия махаматру, у которого вдруг свело от слабости и вторую ногу, и он просто безжизненной тушей повис в жилистых руках лесного стража.       — И я рад тебя видеть, — выдыхает лис.       Как еженедельная проверка записей, журнала патрулирования, так и это для Тигнари стало привычным алгоритмом: дотащить почти на себе бездумного Сайно до стула и помочь сесть; чутко следя за тем, чтобы он не рухнул, отлучиться на мгновения для того, чтобы достать нужные медикаменты и бинты для перевязки; опуститься перед ним на колени — и с досадной самому себе тоской не услышать от махаматры подходящей на этот счёт шутки — чтобы обработать стёртую жёсткими, обжигающими песками пустынь кожу; особенно пострадавшую ногу перевязать в двух местах, закрепив повязки надёжными узелками.       Тигнари поднимает голову, чтобы заметить глубокую и небрежную рану на боку, морщась. Он даже представлять не хочет, каково было ощутить Сайно в тот момент оружие на своей коже.       — Потерпи для меня немного, — бормочет фенек, поднимая одну из безвольно повиснувших рук Сайно, и оставляет мягкий поцелуй на внутренней стороне ладони, — чтобы потом не было так больно.       Ответа не следует, но Тигнари его и не ждёт.       Он давно уже знает, что это за личность, сидящая пред ним бездыханной тряпичной куклой, и не ужасается ни тяжести кирпичных очей, ни грозному перекату мыщц под загорелой кожей, когда невольно Сайно напрягается, претерпевая болезненные ощущения лекарств на обнажённых ранах, ни молчаливой, резкой, как нож, замкнутости.       Тигнари также знает, что в такие моменты не нужно пытаться оживить махаматру, быть перед ним непривычно энергичным или делать ещё что-то выходящее из рамок обычного поведения. В такие разы просто стоит быть рядом, не уходить, не покидать, согревать бок о бок, чтобы Сайно не остался там, в вязкости бытия один; схватить за руку и держать, пока он утопает в зыбучих песках, не позволяя крупицам пустыни забиться ему в нос, застелить глаза, но и не вытягивая его — Сайно, почувствовав тепло чужой руки на своей, подталкиваемый неведомой силой, сам вмиг преодолеет тяжесть песка на своих плечах и Тигнари останется только заботливо стряхнуть песчинки с одежды и загорелой кожи.       Как лис и сказал, обработка раны на боку оказалась самым болезненным ощущением из всех, и Сайно плотно сомкнул челюсти, чтобы голосовые связки не издали ни единого звука. Тигнари немного возится, и через время он уже поднимается, поправляет махаматре растрёпанную чёлку и коротко улыбается.       — Сайно, — он поднимает бренную голову, безмолвно откликаясь, и сталкивается с заразной душистостью травянистых глаз, — это всё.       Сайно выдыхает сквозь зубы и опускает взгляд, вперяя его в многочисленные и причудливые завязки на поясе лесного стража. Он чувствует тонкую, нежную ладонь на своей макушке — Тигнари, оказывается, снял перчатки перед процедурами — и та медленно массирует ему кожу головы, избавляя от сдавливающего виски обруча.       — Генерал махаматра, — по–доброму щуря глаза, говорит Тигнари и поглаживает ему затылок, — Вы со мной?       Сайно снова выдыхает, обнимает Тигнари за талию, притягивая к себе поближе, и утыкается щекой в тёплый даже через слои тканей живот — лесной страж из себя весь живой, бьющийся, и холоду нет места в его душе.       — Ничего, если мы немного побудем так? — вполголоса бормочет он, потираясь щекой.       — Ничего, мой генерал, — шепчет в ответ Тигнари и стекает ладонью на заднюю сторону шеи, разминая уставшие, почти одеревеневшие мышцы, второй рукой мягко сжимая его плечо.       И они в самом деле остаются так некоторое время. Хриплое, рваное дыхание, сначала становится едва слышимым, чтобы после Сайно задышал с чистой грудью, свободными лёгкими, из-за чего ему слабо вскружило голову. Тепло чужого тела, как зараза, болезнь, передаётся ему, переползая щекотно и пушистым комком — фенеком — сворачиваясь, прячется за живо бьющимся сердцем. Тигнари расслабленно улыбается и качает хвостом, прикрыв глаза. Он нежится в объятиях любимого человека и теряет бдительность, когда вдруг резко сводит коленки и вздрагивает.       — Ты–! Кому-то резко стало лучше?! — Лис поджимает уши к голове и задирает тёмный хвост, отстраняясь на считанные сантиметры.       Махаматра, секунды назад ладонями плавно стёкший с тёплой поясницы ниже и по–детски игриво сжав основание тёплого хвоста, скованно, но всё же улыбается уголками губ, и приподнимает одеяния Тигнари спереди, чтобы прижаться губами к коже.       — Прости, — он хрипло извиняется, бормоча, и заставляет Тигнари втянуть живот из-за щекотки от чужих губ на своей коже.       Лесной страж, конечно, не может ругаться, когда видит, как медленно, но верно Сайно приходит в себя, и укоризненно мотает головой, фыркая.       — Я не злюсь.       Тигнари отстраняется, чтобы склониться и, отодвинув светлую чёлку в сторону, поцеловать в лоб. Он немного задерживается, наслаждаясь искринками, залежами тепла в застывшей глине чужих глаз, и всё же выпрямляется, зевая.       — Ты снова работал допоздна? — Поджав губы, замечает махаматра, устроив ладони и грея их под одеждой Тигнари на его животе.       — Мгм, — дважды кивает лис, и большие уши едва заметно качаются на его голове, заставляя махаматру очарованно выдохнуть. Ему кажется, что должно быть наоборот — вот он, выходец жарких, обжигающих пустынь, почти что их олицетворение, спасается от холода в чужом тепле, тепле того, кто вечно прячется в тени высоких деревьев и никогда не остывает, но сейчас они здесь, и Тигнари, очевидно, всё устраивает, так что Сайно просто принимает это, — пойдём спать.       Уже в спальной комнате Сайно, одетый в домашнюю рубашку и лёгкие пижамные штаны Тигнари, замрёт на пороге и откашляется, прочистив горло.       — Солнце, — зовёт он.       Тигнари, также избавившийся от повседневной одежды и оставшийся в растянутой кофте да свободных шортах, привычно откликается, оборачиваясь, пока достаёт с верхней полки в деревянном шкафу мягкое и тёплое одеяло.       — Ась?       — Спасибо, — не просто за то, что обработал его раны, но лесной страж и без лишних слов всё понимает.       Он оставляет пышное одеяло на кровати и подходит к махаматре, хлопая большими глазами.       — Пока ты дышишь, я рядом. — Мягкий, невинный поцелуй в щёку заставляет даже самые глухие, застывшие створки его души глупо порхать. — Если ты вдруг прекратишь дышать, я запихну в твои лёгкие по анемо слайму, чтобы дыхание возобновилось. — Сайно удивлённо вскидывает на это брови и неожиданно разбивает запылившуюся, тяжёлую глину сегодняшнего вечера хриплым смехом.       — Я так тебя люблю, — он неверяще мотает головой, — бесконечно. Пошли в кровать.       Тигнари почему-то медлит, с ожиданием глядя махаматре в глаза, и тот вздыхает, залезая на кровать первым и устраиваясь на внутренней стороне, у стены. Только после этого лис, удовлетворённо кивнув, заползает рядом, пуша хвост.       Сайно накрывает их обоих приятно тяжёлым одеялом, и лесной страж, потягиваясь, по–лисьи похмыкивает и возится. Он наконец успокаивается и придвигается ближе к махаматре, немного приподнимаясь на кровати так, чтобы устроить подбородок на светлой лохматой макушке. Обнимая и поглаживая фенека по пояснице, Сайно, прижавшись щекой к его груди, прислушивается к ожидаемо раздавшимся мурлыкающим звукам. Тигнари, уже стремительно и верно засыпающий, от ласки урчит, прижимаясь теснее, и устраивает мягкий хвост на боку махаматры, будто тому не хватало тёплого одеяла.       Не противясь, Сайно прикрывает глаза, и на мгновение перед тем, как его веки опустились, позволяя провалиться в сон, жёсткая и пыльная терракота глаз оттаивает в податливую и пластичную под тонкими когтистыми пальцами Тигнари.       Дождь, проплакавшись, проходит.