Страшный сон славы

За окном зрела и лопалась удушающе липкая жара. И даже здесь, в относительно прохладной квартирке на окраине города, было отвратительно душно. Лакированная поверхность кухонного стола, куда падал послеполуденный солнечный свет, была такой горячей, что не терпела ладонь. Жиденькие белые шторки в голубой цветочек совсем не давали тени. От них наоборот веяло утюжным жаром. Ему даже пришла в голову рассеянная мысль, что солнце - это какой-то испепеляющий прожектор, созданный чтобы уничтожить человечество. Такая мысль, кажется, уже приходила ему в голову. Ровно год назад. Такое бывает, иногда на ум год за годом приходят одинаковые мысли. Так он думал, как-то заторможено и тупо обсасывая клубнику. Он ел ягоду за ягодой и взгляд его застыл где-то в углу между ржавой газовой плитой со скрипящей дверцей и жёлтыми от масла обоями; сегодня туда самым неестественным образом светило солнце. Там еле трепыхалась грязная паутинка, поднимавшаяся и опускавшаяся от хождения воздуха. Он следил за её плавным покачиванием и оно гипнотизировало, притягивало взгляд. Как будто сердце в груди подчинялось этим едва заметным колебаниям и двигалось с ними в такт; оно замирало, когда замирала паутинка и ухало, когда она резко подавалась вниз. Неожиданно паутинка ухнула и перед его глазами возникли обтянутые чёрным капроном худые женские ноги. Наваждение спало и он взял следующую ягоду. Его жена что-то говорила ему, но он почти не слышал, слова доходили с опозданием, звук достигал сознания раньше, чем смысл. В конце концов он отчаялся и уставился на корку хлеба, лежащую около помойного ведра под раковиной. Он видел её отчётливо, будто в бинокль, подмечал каждую выемку. Её обсыпали кругом крошки. Как лебежатушки, окружившие свою мёртвую птицу-мать. Снова мелькнули ноги, на этот раз до колена прикрытые аккуратной коричневой юбочкой. Он всегда удивлялся тому, как неброско и в то же время изящно его жена одевала свои прекрасные ноги... Он взял следующую ягоду. Рядом с липкой красной лужицей клубничной воды стоял коричневый приёмник - единственное семейное развлечение. Обычно он что-то бормотал усыпляюще бодрым голосом, но сегодня играл какой-то шлягер. Очередной попсовый певец-однодневка, дедка или дядька, чью убогую песенку будут крутить ещё пару десятков лет... Он почувствовал, как по спине сбегает капелька пота. Взгляд зацепился за бликующую липкую лужу, расходящуюся от локтя. Жена как раз протирала стол худой, но уверенной рукой. Он взял ещё ягоду и кисло-сладкий насыщенный вкус заполнил его рот свежестью. Волокнистая мякоть распадалась от давления языка, свербила между зубов той же кислой упругостью, той же сладкой мягкостью, оставляла в желудке прохладный след красного сока и была великолепно особенной... Он ел ягоду за ягодой, пока липкий сок тёк по его подбородку, рукам, смешивался с потом, мочил грязную домашнюю майку-алкоголичку. Хотелось окунуться в этот вкус всей своей лысиной, нырнуть и оставить в клубничной тарелке отпечаток носатого лица... Ножку стола, порядком изъеденную жучком, скребла собака. Её длинный язык цвета клубники свисал изо рта. Животное потявкивало и усердно выпрашивало что-то у кого-то. И смотрело на него, кажется. "Дурачьё, - лениво пронеслось в голове. - Здесь же нет никого". С опозданием до него доходило, что здесь есть он сам, но эту мысль он не успел додумать - перед ним вновь возникла жена. Она говорила и говорила, и её голос был бойкий и ласковый. Худые, но уверенные руки подцепили под рёбра собаку и унесли её, живо виляющую хвостом, за собой. А он всё сидел, сгорбившись над ополовиненной тарелкой клубники, и всё обсасывал и вылизывал ягоду, прикрывая от наслаждения глаза. За темнотой уставшего века слышались тихие торопливые шаги по комнате, потявкивание собаки, грохот выпавшей из руки чёрной туфли на высоком каблуке. Он любил, когда его жена носила эти туфли - остроносые, звонкие. В воздухе, в самой середине пучка солнечного света зависла пылинка. Он всё глядел на неё и глядел, как она плавает там, как планктон. Шаги зазвучали уверенней и звонче, они пробежались по комнате, проверили ванную и скрылись за углом коридора. Пылинка дёрнулась и улетела, хлопнула дверь, послышалось цоканье каблуков на лестнице. Скрипнула дверь подъезда. И грянул выстрел. В тишине кухни раздался глубокий тяжёлый вздох, смешанный с грубым ругательством. Он встал, хлопнул дверью, вышел на улицу и оказался под дулом пистолета. Мёртвые ноги, изящно обтянутые чёрным капроном и обутые в звонкие туфли, потеряли всякую привлекательность, залитые густой, клубничного цвета кровью. Перед ним стоял Юра. Его ноги были некрасиво перетянуты скинни джинсами. Он поднял взгляд и уставился в жестокое лошадиное лицо, вопросительно приподняв бровь. - Сколько ты зарабатываешь? - грянул вопрос. - Будешь клубнику, Юра? Госте... Звук его голоса оборвал выстрел.