Twists and turns

Утро наступает и для Сатору. Он бы сказал «к сожалению», но какой смысл, если уснуть так и не удалось? Так что да, к счастью.      Если бы эта ночь продлилась ещё хоть полчаса, он бы не выдержал. Потому что ожидание, знаете, штука сложная. А ожидание своего… ну, ребёнка с миссии — адская мука. И, конечно, Сатору мог бы поспать. Мог бы выглядеть свежим к приходу Мегуми. Мог бы встретить его спокойно, как ни в чём не бывало.      Он, разумеется, так и сделает.      Будет сыпать шутками и сокрушаться о том, что Мегуми ему не писал. Будет заявлять, что «эх, прощай спокойная жизнь без недовольных подростков».     Только глупости это. Потому что за эти три дня (да, Сатору сам решил, что одиночная миссия будет для Мегуми полезной), он едва ли спал больше семи часов. А ночью вообще не сомкнул глаз. И то, что сейчас за окном розовеет рассвет, а Сатору даже не ложился… что ж, бессонница.      Звучит серьёзно, а на деле лишь отголосок истинны. Не бессонница это, а привычка. Въевшаяся в подкорку мозга, пустившая корни под кожей, засевшая в самих костях.     Дождаться. И встретить. И чай. И моти.      Годжо трясёт головой, пытаясь избавиться от сбившихся в кашу воспоминаний. Нет. Моти любит он сам, а Суг… Мегуми терпеть не может сладкое. Ему чай и лапша. С курицей и острым чили.     Не забывать. Не забывать. Не забывать.    Но Сатору ведь уже достал моти. И почти зачерпнул ложку кофе.  — Твою мать, — несдержанно ругается он себе под нос и отпихивает банку с кофе.      Сила привычки пузыриться под кожей. Какого же чёрта ей надо было показаться именно в эти проклятущие 6 утра? Нельзя было в другой день, когда Сатору будет готов?     Нельзя, потому что готов он не будет. А привычка смотрит на него из банки с кофе и издевательски смеётся. Мол, наивный ты дурак, думал, я тебя оставлю?  — Могла бы и оставить. Я не против, — отвечает Годжо и забивает даже на шутки про собственную прогрессирующую шизофрению.      Вместо этого он устало трёт глаза (вот бы можно было тереть все шесть!) и глубоко вздыхает, оперевшись руками на барную стойку в квартире. Сатору позволяет себе ровно две минуты подавленной сокрушённости и принимается за уверенное приготовление зелёного чая.     Не забывать. Не забывать. Не забывать. Заткнись, тупая банка с кофе. Заткнись, ебаная привычка.       Только банка с кофе как молчала, так и молчит, а вместо неё работает память. Она подкармливает привычку воспоминаниями. Важными воспоминаниями. Которые просто так из головы не выкинешь.      И Сатору приходится проговаривать, словно мантру: — После миссий Мегуми любит зелёный чай и лапшу с острой курицей и чили. Я люблю чай и моти, а…     Почему в этом списке есть кто-то третий, Годжо не знает. Убеждает себя в том, что не знает. Просто недоразумение, оговорился. Но мысли и привычку не обманешь.  … а Сугуру кофе и лапшу с острой курицей и чили…      И забыть это не выходит. Потому что получились сраные круги Эйлера. А в пересечении — Мегуми, который кривится от глотка кофе и морщится, глядя на моти. Но ничего не имеет против чая и этой острой лапши.      А всё ведь по вине Годжо: он сам случайно, по привычке, заказал ему эту лапшу после того, как первый раз отпустил на миссию. А Фушигуро… понравилось.       Привычка же, довольная и счастливая, нашла себе подпитку. И ещё крепче привязалась к Сатору.     Он всё же зависает, снова обнаружив себя за приготовлением кофе. Две ложки. Без сахара. Не горячий. Молоко не добавлять, но поставить рядом. Если дело шло плохо, то Сугуру сначала свернёт в ванную и примет душ, а потом выползет подбитой мухой на кухню и молча возьмётся за кофе, удостоив Сатору только вялым благодарным кивком. Если дело шло хорошо, он сходу начнёт расспрашивать, как прошли дни в техникуме без него. А рассказ о миссии из него не вытянешь и клещами. — Сатору? Ты спал вообще? Его голос гудит в ушах. — Конечно-конечно! Полчаса назад проснулся. Мне же на тренировку скоро, в отличие от некоторых. — Какие тренировки? Сатору? Ты в порядке? Он резко вздрагивает и поднимает взгляд. И отшатывается, увидев перед собой обеспокоенного Мегуми. Блять. — Да, да, всё хорошо, просто устал… — поспешно пытается отмахнуться Годжо. Но Фушигуро не слушает, никогда не слушал. Он уже выуживает из цепкого захвата длинных пальцев кружку. — Это кофе? С каких пор ты пьёшь кофе? Сатору не помнит, как оказался за столом и выпил полчашки отвратительной горечи. Когда это Мегуми успел вернуться? Мир перед глазами плывёт и размазывается яркими пятнами. От родного внимательного взгляда голубых глаз внутренности тяжелеют. Чёртова бессонница. — Эээээй, — тянет Годжо и спешит отойти от стола, попутно выхватывая чашку и оставляя в раковине. Хотя очень хочется швырнуть в стену, — чего ты так всполошился? Мне просто плохо спалось. Растерянность быстро прячется под мощным фасадом улыбки, растягивающей губы до боли в скулах. Но всё же недостаточно быстро. Никогда не достаточно. Не перед Суг… Мегуми. Он не верит. Конечно, он не верит, но и не настаивает: видимо, слишком устал. — Не знаю, что на тебя нашло, но сил на разборки у меня нет, — подтверждает догадки Фушигуро и садиться за стол. Сатору ставит перед ним лапшу и чай, игнорируя подрагивающие руки. О, как же хочется швырнуть в стену и эту посуду тоже. Но один проницательный взгляд ребёнка останавливает. — Знаешь, я, наверное, пойду прогуляюсь. Меня ждёт второй курс. А ты отдыхай. Заслужил.

***

«Ничто не может повторить цвет твоих глаз, Сатору».       Так говорили всего два человека в его жизни.      Мама любила повторять эту фразу к месту и не к месту, с самодовольной гордостью. Будто бы даже цвет глаз возносит его над всем остальным миром.       Сугуру говорил это с оттенком раздражения и обречённой насмешливости. Раз за разом он пытался найти что-то, что можно было сравнить с ярко-голубыми глазами, но постоянно терпел неудачу. Что-то в этом ритуале заставляло Годжо чувствовать себя человеком, заземляло, позволяло ощущать почву под ногами, но, в то же время, делало особенным.       Перед глазами очередная попытка. Голубизна этих цветов немофилы поражает до глубины души. Всех, кроме Годжо. Поляна совсем небольшая, но такая яркая, что ослепила бы, не будь она сокрыта от глаз в тени высоких деревьев. Здесь, в каком-то неохраняемом парке Токио, пусть и на окраине, такие цветы смотрятся дико. Сатору смотрит на них и не может отвести взгляд. Позади слышится шумный выдох.      Сугуру показывается сбоку, срывает один цветок и подносит к лицу Годжо. Тот послушно поднимает очки, наученный горьким опытом. Уголки губ сами собой дёргаются в насмешливой улыбке.  — Да как так?! — раздражённо восклицает Гето. — Ничто, чёрт возьми, не может повторить цвет твоих глаз, Сатору! Он откидывает цветок в сторону за ненадобностью и перехватывает руку Годжо, потянувшуюся, чтобы надеть очки обратно.      Сугуру тянет его вниз, в самую гущу цветов, и целует целует целует целует целует       «Почему ты позволил себе раствориться в этом, Сатору?»      Он и сам до конца не понимает, какому именно Сатору адресован вопрос.      Тому, семнадцатилетнему, который всеми шестью глазами видел только одного человека?       Или тому, который убил этого человека полгода назад и позволил воспоминаниям воскреснуть теперь?       Вероятно, обоим.       Каким же наивным он был, когда на протяжении десяти лет убеждал себя в том, что Гето для него мёртв.      Тянет рассмеяться. И Сатору смеётся. Громко, во весь голос, отпуская себя и игнорируя то, как болезненно-истерически смех звучит. Совсем не похоже на тот смех, который звучал здесь одиннадцать лет назад.       Сугуру был для него мёртв. Годжо желал ему смерти. Каждый раз, слыша любое упоминание о самом опасном мастере проклятий за все времена, он улыбался и заявлял, что убьёт его при случае.       Лгал? Лгал.      Убил? Убил.      Мягкий голос и чёрные проницательные глаза, обволакивающие Сатору нежностью. Весёлый смех и тёплые с мозолями на пальцах ладони.  — Ты же никуда не денешься, Сугуру? — Куда я могу деться, придурок?       Или не было такого? Может, никто из них не говорил такие слова в тот день, когда они нашли поляну немофилы? Может, это говорит пустота внутри Годжо, образовавшаяся после Его смерти?  — Ты убил его, Сатору. — Я убил его, Иери. — Думаю, он был рад, что это сделал именно ты. — Бляяяяять, — тянет он, всё ещё хихикая.       Небо над головой такое чистое, такое голубое-голубое. Как и цветы под ним.       Хочется раствориться в них, утонуть в этой голубизне, чтобы только не вспоминать, как тонул в чёрных глазах Сугуру.      «Я слаб. Сильнейший слаб, ха. Выходит, слабее всех, если не могу ощутить себя сильнейшим?»       Мысли возвращаются к Мегуми, от которого Годжо позорно сбежал, оставив отдыхать в одиночестве после миссии.      Нужно быть сильным для Мегуми. У Годжо не выходит и этого.       Пустота в груди становится шире и шире, превращаясь в Необъятную Бездну.       И проклятья, и шаманы так боятся его Территории, но совершенно не понимают, что Сатору сам застрял в ней и не может выбраться. Не без Сугуру.