до блядства необычный

      его сегодня так накрыло и намокли рукава, и потерять душу в округах — больше не кажется смешной шуткой. сегодня был дождь. закроет глаза — увидит лучший мир, но воронья темнота — это не лучшее, что может предложить судьба для настоящего поиска себя. его сердце стучит слишком громко, за комнатой практически не слышно, но как он знает, в зале полно людей. и там все клоуны, шуты, идиоты, испорченные тряпки, глупые девушки, жестокие парни и весь он — неважный, неинтересный, несмелый, подобранный из какой-то газеты с кликбейтным названием «лучшее восхищение в жизни: любопытство до отрыва ног и поднятия в космос».       правильно, его любопытство не было верным в случаях, когда он каялся отцу у себя в голове. абсолютно верно! чего же он достоин: упасть на колени и быть задавленным толпой или держаться у стены, хватаясь за красные обои? «он не достоин и вздоха» — скажет старый врач-специалист, что попытается найти в нём пару отклонений, несколько лишних пар глаз или пальцев рук, ног — неважно! абсолютно, — он странный, странный, до блядства необычный.       — ты до блядства необычный! — смеётся акума, стучит ладонью по чужой спине и подталкивает поближе к выходу, с намёком. но чувствует ли что-то курсед?       — как ты… — он застывает на полу-слове, — ты давно здесь?       — уточняешь, стоит ли тебе переживать?       — по поводу? — хмурится парень: брови летят вниз, а губы сжимаются до ровной, блеклой полосы; хмурится, без единого понятия, что только что произошло и с каких пор он перестал закрывать дверь на ключ. неужели кто-то смог войти?       — постой, — недоумевает сережа, с выдохом пытаясь опустить голову на собственное плечо, — то есть, — он разворачивается практически лицом к лицу, смотрит на парня рядом, — ты не знаешь кто я?       курсед сглатывает, пока в горле пересыхает и отворачивается всего на секунду, — замечательно, примерно понял, — на больших часах уже почти без пяти шесть утра, он снова забыл где он и кто рядом с ним, но всё ещё не так плохо, как могло бы быть. в прошлый раз, как он, на удивление, помнит, всё было хуже: улица — пустейшая улица, где ни единого рабочего фонарика, ни единого знакомца-незнакомца и только теплая куртка, купленная на заработанные деньги в прошлом году — в грёбаном цветочном магазине, но, сказать честно, курседу очень понравилось! в этом есть что-то притягательное, интересное, приятное на запах и на вид, но в тоже время до пустоты мёртвое, потёртое чем-то давно забытым и нескончаемое после смерти — это живая душа, парящая, но явно не его. в какой момент он начал сравнить товар и себя? разве можно в этом найти что-то более-менее идентичное? а цветы умирают?       — кир?       его снова затянуло в это состяние: без взгляда назад и только темнота-вспоминания-темнота, все изысканно мертвое, потому что искусственное и порой выдуманное, прямо как…       — блять, ты чего?       — а? — и снова его выкидывает. вспоминает волны, что бегут по берегу и как ударяют по тёмному песку за границей — он сейчас нечто схожее, практически, точь-в-точь. в какой момент так стало, что природа — это человек? и не поспоришь ровным счётом, и даже выдумкой не назовёшь. он снова сравнивает. по сути, так и есть, он практически не лжёт — немыслимо.       курсед разворачивается — никого не видит. не может быть? он клипает глазами, быстро моргает — о, боже, показалось. действительно, быть не может! он снова перед ним.       — ты забыл меня?       — забыл, — парень только горло прочищает, глядит на акуму нечитаемым взглядом и кажется, несколько секунд его разделяют от того, чтобы сказать нечто вроде: «давай сыграем? ты — убежишь, а я — найду».       — если я вновь убегу, — вздыхает серёжа в ответ, словно читает его по губам — нет, — он читает его голову, вдоль и поперек, из угла в угол — он видит всё под большим увеличительным стеклом, — тогда не уверен, что ты меня найдёшь.       — это пугает, — усмехается курсед, — ты знаешь, не так ли?       — абсолютно, — вскидывает брови он в ответ, подталкивая ближе к двери — на выход. — полностью осведомлён твоим страхом, а теперь…       — постой, — оборачивается снова, глядит на часы. кажется, скоро утро и все станет как прежде, — послушай.       — нет времени, — твердит он с желанием выйти, отрицательно мотая головой, — пошли.       — но стой, блять, — курсед с рывком вырывается из хватки.       — ну что? — с выдохом, словно привыкнув, шепчет акума, когда тот отходит, приближается к часам и глядит на большую стрелку.       — неужели эта чертовщина вновь началась?       — о, ты про что? — смеётся. курсед чувствует, он улыбается, может быть, даже горько немного, не особо приятно. он вспоминает тех людей, с кем он работал. что там было? кажется, во всех цветочных людских очарованиях они находили время для шуток.       — ага, — хмыкает, — той зимой ты был рядом, да?       акума только ближе подходит и курсед это чувствует: он чувствует объятия, где холодные руки на горячей спине и кажется, что у него снова температура — он начинает бредить. чёрт, быть не может, неужели — его бросает в смех, из смеха в грех и покругу, но его обнимают. его продолжают обнимать до ужаса холодные руки.       — я всегда был рядом.       — ты был?       — я и сейчас.       — ты где? — усмехается курсед, сжимая зубы и челюсть болеть начинает — возможно, у него аллергия на парней, что предлагают ледяные объятия. акума даже не предлагал — он просто сделал то, что посчитал нужным.       серёжа молчит: его дыхание учащенное и курсед чувствует в собственной груди чужие удары сердца — это пугает, но так легко, так тонко. они нашли один ритм, возможно, он чувствует что-то отличительно-необычное. он любит эти объятия, он за ними скучал. скучал так сильно, что однажды во время распродажи вспомнил про него, — бордовая роза рассыпалась в его руках, когда парень отдавал букет, — лепестки словно испарились и снова курсед на идиотской улице, где-то он стоит, лежит, смеётся и плачет с газетой «лучшее восхищение в жизни: любопытство до отрыва ног и поднятия в космос». акума молчит-молчит-молчит: и эта приятная тишина не режет уши, все так спокойно — скоро утро. почти шестой час. без нескольких секунд — неотрывно смотрит на часы, он чувствует холодные объятия и панику внутри. у него температура, его кровь просто сходит с ума и голова его, ноги и руки — все беззаконно сходит с ума.       — ты знаешь, я всегда здесь, — акума бьётся своей головой о чужую.       последнее ощущение объятий крошечно испаряется в воздухе и даже это воздушное ощущение, крохотное присутствие кого-то рядом — все неважно. он снова забудет про это через несколько часов. всё равно нет смысла.       кир на полу. пол — холодный. сегодня он помнит не просто два часа, а с лишним — и одну секунду.