Убей меня своей любовью

- Ты жалеешь? Её голос похож на наждачку, едва коснувшуюся железа. Слабый, цепляющийся шершавым языком о нёбо. Джим вздрагивает – от неожиданности и усталости – его разум уже почти провалился в тревожный сон, и этот неожиданный вопрос словно лёгкий толчок в ледяную воду. В голове, кажется, песок – бесполезно шуршащий песчинками о стенки разума, распирающий его бесполезной заполненностью, и каждое движение пусть и не болезненно, но неприятно. Это очень походит на усталость. - Что? Он звучит как-то глупо, но он даже не понимает, что именно Сара сейчас имеет в виду. Есть определённо много вещей, о которых он жалеет, и не умея читать чужие мысли он бы всё же предпочёл хоть какого-то уточнения. Молчание должно быть неловким – но получается скорее грустным. Он берёт её руку, разглядывая как на замену болезненной зелени кожи всё же постепенно приходит приятная желтизна, как выпирают костяшки и кость запястья, осторожно проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони. Движение неловкое – и кажется даже неумелое, словно его пальцы до этого что-то переломало, и двигать ими не получается так, как желается. - Жалеешь, что полюбил? Грустная усмешка, она поворачивает голову – лишь чтобы встретиться взглядом. Хочется отвести взгляд и перевести тему разговора, уйти от раскалённой иглы, которая пытается распутать клубок нервов, но нужно найти в себе силы продолжать смотреть в лицо всему происходящему. Он не хочет давать ответ, зная, что возможно он ему не понравится, да и сил на самокопания не находится, если честно признаться. Джим внимательно следит, как всё более мерным и глубоким становится дыхание Сары. Он определённо не пожалеет о том, что сегодня произошло – проскальзывает тёплая мысль, растекается ленивой негой по локтям и коленям. Она – такая тёплая, настоящая, мерно сопящая в жёсткую подушку – рядом с ним. Разве может он пожалеть о _подобном_? Его рука осторожно – словно не желая разбить всё-ещё-возможно-иллюзию – касается её плеча. Подумать только – мягкая кожа, россыпь едва заметных веснушек – она такой же живой человек, что и он сам. Что за глупая мысль – предположить, что чем-то в своей сути Сара может от него отличаться – такой же ведь человек прячется даже под униформой «призрака». Грубоватые пальцы осторожно поднимаются выше, зацепляются за ключицы, переходят на шею. Где-то там бьётся вена, перекачивающая горячую кровь. Сара тихо ворчит, переворачивается на другой бок – носом к холодной стене, скидывая с себя тёплую ладонь. Пытается, кажется – свернуться калачиком – но вместо этого пихается пятками ему в ногу. Немного непривычно чувствовать кого-то рядом – вновь. Тёплого, дышащего, физически – живого. Кажется, до тошноты - настолько это приторно, в горле всё пересыхает. Сладость, правда, разбивает данное им самим обещание. Дурак – ну что он за дурак! «Прерви всё это» - сказала она. Словно бы он не понимает, что она вкладывала в это, нет, нет - ЧТО она вкладывала. «Убей меня,» - сказала она уверенно, словно не боясь истинного смысла просьбы. Наверное, так и есть - ей нечего бояться, но вот у него в груди всё холодеет при мыслях об этом обещании. А если ему действительно придётся его выполнить? Ему не нравится эта мысль. Всё ведь так хорошо начиналось – пиво, и она в этом зелёном платье, так красиво обнажавшем её веснушчатую самую малость кожу, и она смеялась, подпевая какой-то глупой песне – не совсем попадая в ноты, но разве это было важно им? Они были вновь влюблены и вот, что было важно. В её глазах плясали целые созвездия, и он, наверное, выглядел так глупо, но _это было уже не важно_. Они были вновь живыми, обнимались и смеялись. Всё это было таким настоящим. И она была настоящей, мягкой и тёплой. В эту мягкость и тёплость даже оказалось можно зарыться, сжать, ощутить тяжёлым дыханием под ладонями – и это было лучше всех его представлений, потому что это была правда, и она была из плоти и крови, мягкая под всеми своими слоями брони. Сара стонет во сне, переворачивается и чуть хмурится, закидывает на его грудь руку, пихается в бедро коленом. - Спи, спи, - Джим осторожно проводит по обнажённой, чуть влажной коже, застывает – чтобы полюбоваться и запечатлеть момент в памяти. И всё же так странно – почти неуютно. Сон как рукой сняло - как назло оставляя наедине с мыслями, расползающимися в полутьме лёгкой тревоги. Он не хочет, чтобы это «что-то» случалось, он не хочет исполнять это обещание. А ещё он очень хочет верить, что она сама не пожалеет – если не о своей просьбе, то о том, что она доверилась ему. Чёрт, чем дольше он об этом думает, тем хуже становится тревога. Хорошо, что Сара спит. Он не хочет заполнять её голову своими тревогами по этому поводу, и он не хочет, чтобы она об этом знала, / хотя и кажется, что она всё равно это всё поймёт – всё же она телепат, верно? /. И всё же крепко ты влип, Рейнор, во всю эту историю - иначе и не скажешь. И речь сейчас не сколько о девушке, что мирно сопит под боком, сколько обо всём вообще – начиная от жуков-переростков и второй противоборствующей им расе, что в своей извечной войне не замечают ничего вокруг, и заканчивая Арктуром, некоторые решения которого всё больше подмывают уверенность в том, что всё делается ради благой цели – больше похоже на то, что он опять стал пешкой в игре больших дяденек, которые пытаются стрясти побольше денег. У него и так много причин для сожалений – так зачем искать ещё? Пусть хоть сейчас, в этот момент, всё будет хорошо. Он устраивается удобнее, натягивает одеяло и морщится – ощущение, что всё равно очень прохладно. Он хочет сбежать от этого, прижимается ближе к источнику тепла – хотя и понимает, что ощущения его сейчас больше эмоциональные, чем физические. Даже близко к самому центру пламени что-то неизменно дымится холодком за его спиной. Пожалуйста, пусть однажды это закончится, и он наконец вернётся к чему-то, что не будет связано с войной, пусть, наконец, в его жизни вновь начнётся спокойное время – и с этими мыслями и тёплыми мечтами, тлеющими где-то в сцеплении рёбер – он наконец проваливается в вязкую дремоту. Его голова блаженно пустеет, отрицая все сожаления. Для Сары ощущение окружающего её живого тепла поначалу даже немного пугающе. Всё её тело против воли пытается напрячься, вывернуться из полуобъятий, но разум, проснувшийся почти следом, разрезает натянутые нервы, резко расслабляя сплетение мышц. Ничего плохого не произошло, ничего катастрофического не случилось. Верно же? Она закрывает глаза, ощущает как тяжело на её шее оседает влага чужого дыхания. Сара вслушивается, ёрзает под рукой, осторожно прижимающей её к чужому телу. Что же она сделала- Нет, она не поступила импульсивно, и она бы не позволила приблизиться к себе, если бы действительно не хотела этого, но проблема ведь не только в том, что хочет она, но и в том, что она такое. Самым подходящим описанием можно назвать око шторма – центр всего разрушения, бушующая стихия, которая не может не причинять боли всем, кто только осмелится оказаться к ней хоть каплю ближе обозначенного безопасного расстояния. И если забыть об этом, то чужие кости ветром переломятся о камни, тело растерзается острыми зубьями – жестоко, намертво, навсегда. Так уже было, верно? Ничего не изменится. Чувства тянут в разные стороны, наслаиваются одно на другое, рвут ткань костей - словно физически эта рука, что сейчас прижимает её ближе к источнику тепла, наносит удар за ударом. Вновь напряжение пронзает всё тело, и теперь от него не избавиться иначе – приходится вылезти из тёплых объятий, поджав ноги застыть на кровати. Это вина - она лежит полусгнившей подложкой на незаросших ранах, основа основ. Со временем привыкаешь не тревожить её, стоять так, чтобы не причинять себе лишней боли, избегать всё что может этот полог сдёрнуть, обнажая болезненное нутро. Сверху ложатся сожаления - горькие, выматывающие, словно распорки, не дающие сжиматься клапанами сердца. С ними всегда сложнее - в отличии от константы вины они то появляются, то пропадают, и каждый раз это игра в жмурки - никогда не знаешь на что наткнёшься, протянув пальцы вперёд - будет ли это воздух или собственный болезненный нарыв. А за ним идёт иррациональная злость, что зацепляется за страх - что бы не происходило дальше, почему-то ощущается, что она всё глубже и глубже вязнет в трясине. И дело не в том, что ей плохо с Джимом. Напротив - решение хоть немного довериться ему пока что казалось Саре одним из самых верных. Под всей той внешней мишурой, которая создавала образ эдакого "крутого парня" было так много... любви - даже странно представить, что каждый раз она натыкается на мягкую марь нежности. Саре бы хотелось верить - она счастлива, она может впервые не жалеть о чём-то, но все эти эмоции - старые и новые, уходящие друг в друга концами, спутанные подобно Гордиевому узлу - не дают ей в этом утвердиться. Она очень надеется, что никогда не пожалеет об этом решении. Наверное, всё же Джиму никогда не стоит говорить «никогда» — вот, что пеплом оседает на его нёбе, шершит на кончике языка гарью. Он жалеет – её ли, себя ли, или собственные чувства – наверное всё вместе. Он мог бы сказать, что ненавидел – до самого измученного нутра – за то, что вновь лишился чего-то очень важного, за то, что это важное стало столь неправильным и искажённым, злился на себя за неисполненное обещание, что нависало над ним всё это время и даже сейчас. Рейнор понимает, что в какой-то степени всем было бы проще, если бы тогда он нашёл в себе силы спустить курок, или если бы у него была такая возможность… Горло перехватывается гарью каждый раз когда мысли делают очередной оборот. Шаг за шагом он повторяет этот глупый маршрут, в надежде что что-то поменяется. Что Сара в ответ внезапно улыбнётся, что в очередной раз всё не придёт к закономерному итогу. Шаг за шагом проторенная дорога заворачивается по спирали. Ответа терпеливо ждут – Керриган глаз не отводит, и из взгляда даже пропадает какая-то злая сосредоточенность, на смену которой проходит что-то очень мягкое. Наверное, опять она мучает себя виной. - Нет, не жалею, - ответ получается тихим, но подобным точке. Сейчас уже не о чем жалеть, и не о ком. Что бы не произошло – они выбрали свои стороны и путь, по которому предстоит пройти. Прошлое же бесполезно поливать собственными слезами – каким бы сильно в груди не билось желание – мёртвых это не воскресит, а потерянное не вернёт. - Я тоже, - предвосхищая вопрос, отвечает Сара, так же твёрдо и уверенно, насколько сейчас это возможно. Наверное, это стоит ей некоторых усилий – но это важно сказать именно так. Болезненные воспоминания заливаются патокой застывших во времени моментов. Плавно, медленно, в полутьме вязкая жидкость подобно ихору, медово-сахарная, схватывает края ранений, тянет их друг к другу для заживления. Прямо сейчас наконец-то Джим так близко к оку разрушений, что буквально ощущает спиной как безжалостная стихия переламывает всех вокруг, но не его.