Убей меня своей любовью

Изумруд, вытекая, оборачивается вокруг золотой сердцевины – бьющейся мерно, ровно – неизменно спокойно под защитой, растекается успокаивающей прохладой до самого горла. Жить этим – отмеряя цикл за циклом, чувствуя тяжесть собственной крови. Изумруд, выходя, тянется затвердеть, застыть в безопасном положении и задержать под собой тепло искрящего Золота. Только потревожь его, подвинь – и оторванная кора начинает кровить и сковывать всё заново. Джим к этому даже как-то привык – в конце концов, простое желание безопасности и защиты свойственно всем людям, и он не какой-то особенный в этом простом мирском стремлении. Нет никакого смысла в ненависти к тому, что переполняет тебя и составляет – хоть и не определяет – то, что сливается с лимфой и кровью, перекачивается через плоть, въедаясь во что-то мистическое и далёкое. Становится корой, разрастаются слой за слоем. Так боль проявляется бронёй, оборачивает золотое нутро, впивается в землю корнями, связывая его душу с чем-то что лежит под землёй. Там – не только места и не только люди, не только останки-воспоминания, из которых он черпает что-то, растекающееся соками по стволу, превращаясь обратно в кровь и лимфу. Он к Цветам своим не взывает – не пытается вырвать их из своих собственных вен. Золото-Любовь облачённое в Изумруд-Защиту рационально замечают – чтобы защищать других нужно самому крепко стоять на ногах. Он, точно – может стать щитом, любой удар отразить, был бы сам целый, если бы трещины не въедались всё глубже и глубже. Сара совсем другая. Не нужно даже вглядываться в поисках мистического – Пурпур является её плотью, Пурпур течёт по её венам и нерве. Надави чуть ножом в районе запястья – она просочится сквозь поры. Пурпур можно было бы сравнить с пламенем, но вернее - с бензином, текущим по конечностям, в крови оставляющий радужные ядовитые разводы, ждущим только искры чтобы взвиться столпом вверх в поисках выхода – но только когда будет позволено. До тех пор она запрёт весь свой Пурпур – пока он не будет стоять поперёк горла, пока не захочется вывернуться наизнанку от ядовитого горючего но стоять всё равно удивительно прямо. Но каждый раз, когда в руках её оказывается нож, каждый раз когда начинается пляска смерти – та, во время которых в ушах звенит аккомпанемент пролетающих пуль и человеческого страха – первая рана приходится по собственному сердцу так чтобы выплеснуть из себя всё скопившееся, стоящее поперёк и не дающее ни слова сказать ни вдохнуть. Пурпур во время этого действа свободно покидает вены, заливает руки взамен себя чужой кровью по самые плечи, пронизывает мысли созвучием чужих разумов. Сонм гимнов затихает лишь потом, когда яда вытекает достаточно, когда сердце внезапно начинает перекачивать кровь, а не полумистическую жидкость. Тогда на подкорке сознания оседает понимание – она опять убивала, и вновь – не может сделать ничего, кроме как излить остатки собственной ярости в вину. Никто (и правда очень хочется добавить ещё «никогда», но «никогда стало бы ложью – кто-то когда-то точно) не знает, что в сердечнике её прячется вовсе не та же злостная гидра, не чудище захлёбывающееся в собственном яде. И сначала пламя обжигало – ненасытно лизало чужие души, чужие сердца. Пламя исходило, изводилось собственной запертостью – словно бы постоянно не хватало кислорода не то чтобы разгореться но просто вздохнуть. Но однажды, с человеком достаточно смелым, с человеком достаточно бесстрашным чтобы не истлеть под потоками её Пурпура, человеком терпеливым (а может, просто полным неясного чувства - из тех, что почему-то могут понять все, но не она - не до конца) она может позволить себе быть достаточно честной, чтобы совершить святотатство. Её пальцы поддевают кожу - словно бы неплотно прилегающую футболку, и опускаются дальше, в плотный слой мышц. "Смотри," - говорит она, подцепляя пальцами рёбра. Грудная клеть - она ведь своего рода шкатулка для нечта что заменяет сердце и душу, для мистического сплетения разума и плоти. "Смотри," - как в хрустале эфемерной плоти несуществующего сердца бьётся заместо торжествующего Пурпура выплаканная Лазурь. Джим не решается притронуться. Высший акт доверия - Лазурь – совсем не грозная, не карающий меч, она скорее ток, холодом растирающийся по сознанию. Лазурь она не только про тоску и надежду – она про неотвратимое знание конечности. Эта конечность – надрезанная линия, не луч – но прямая идущая из точки «А» в точку «Б» - математическая задачка жизни для первых классов. Понимание – точка, поставленная тобой, для тебя – вот она там, даже не за горизонтом, рядом настолько что можно коснуться пальцами. Но вместо страха разливается лишь грусть. «Не бойся,» - ты всё равно не навредишь мне сильнее. - Но я бы не хотел навредить. - Больше навредить вряд ли уже получится, - смеётся она совсем уж просто, словно ничего страшного в этом признании и нет, закрывает рёбра – уже привычным колким Пурпуром. Вся её боль и вся её надежда не становится слабостью, скребущейся по горлу – она выливается во всесжигающий луч собственной ярости и ясности. - Но я бы не хотел, - Джим повторяет уже мягче, касается собственного нутра, давая Золоту спокойно вытекать, стекая по пальцам подобно липкой смоле. Делиться Золотом просто – для него буквально как дышать. Его никогда не оказывалось слишком много или слишком мало, как бы его не тратили или не копили. - Я знаю, - Сара поднимается. Невидимые шрамы перекрываются видимыми, прозрачная нерва скрывается под огрубевшей кожей. Что бы внутри них не плескалось – это не играет большого значение. Что бы из чего не вытекало, какие бы призмы не формировали разбиваемые их острыми вершинами оттенки – это не имеет ровно никакого смысла, и это не предопределяет ничего – только констатирует факт. Золото превращается в Изумруд, как любовь – в желание защищать, а прожитая и изжитая Лазурь, поворачиваясь одной из многих своих граней, раздирает плоть Пурпуром в попытке исправить то, что причинило боль не только ей.