Убей меня своей любовью

Джим успел. Хотя, конечно, как сказать «успел» — так успевают, наверное, только к смертной казни приговорённые испустить свой последний полвыдох перед тем, как воздух перемкнёт где-то у основания языка, и так успевают обречённые на гниение — себе пулю в лоб выпустить прежде чем быть собственным телом пожранными. Лихорадочный порыв — отчаянный марш-бросок в Никуда — чтобы ухватить призрака за полуматериальную руку, не дать раствориться, и не позволить игле под названием «не успел» воткнуться глубже в висок. Джим всегда так ненавидел то чувство собственной беспомощности, возникающее каждый раз, когда он не успевал — и сейчас ему меньше всего хотелось бы упустить этот чёртов второй шанс. Это всё кажется сном больного — и пребывание на этой планете словно подобно состоянию лихорадочного бреда — когда за грань реальности переваливается тревожная полудрёма. Иногда ему кажется, что стоит закрыть глаза — и он провалится куда-то за мягкость тёплого кокона — словно протолкнёт его сквозь камни и сразу в холодный космос, обрушится звуками, светом и отсутствием ощущений — и будет бить по голове. Но он закрывал глаза — и чувствовал лишь влажную мягкость хризалиды. Если честно — сложно понять, что хуже, но раз за разом он пытался вырваться, рвался на свет — и прорывался насквозь, пока всё не превратилось в хаотичный калейдоскоп. Вот он — Джим Рейнор — рвётся к этому кокону сквозь живую массу плоти и, закрывая глаза чувствует как она — Сара Керриган — в последней отчаянной и яростной надежде вцепляется тем, что было когда-то её рукой в мембрану хризалиды, тщетно силясь разорвать её, пока что-то чуждое и острое извне пытается рассечь хрупкую преграду между ней и внешней средой — настолько опасной, что можно раствориться, но её вырывают туда с истовым рвением, обжигают пламенным воздухом, сжимают чем-то до болезненного сухим и перерезают кислород. И он победил — конечно, как побеждают те, кто сам в результате оказывается отравлен, или как тот, кому в момент перед триумфом выпускают пулю прямо в лоб. То, что Джим достал из кокона, возможно уже даже и не было Сарой Керриган — по крайней мере той самой, что была оставлена на Тарсонисе. И что-то внутри подсказывало — это было связано не только с теми внешними изменениями, что произошли за такой короткий период времени. Наверное, это лучше, чем ничего. Теперь главное — выжить и вернуться, и тогда всё снова станет _как прежде? _ Рейнор эту мысль ловит, сразу же, как сорняк, отсекает — ничего уже не будет, как прежде. Не сейчас, здесь, не с ним. Где-то далеко жизнь продолжается, но он из неё выпал — ещё когда врезал Дюку по его гадской роже, а дальше всё просто как по накатанной становилось и становилось хуже. Даже сейчас всё можно назвать «лучше» только в сравнении с тем, что было — потому что он жив, и несчастный «Гиперион» ещё в строю, а ещё — часть его людей живы и в порядке, и конечно же потому что Сара Керриган лежит сейчас в лазарете — живая, и он бы очень хотел сказать что здоровая и невредимая, но это было бы уже ложью. Рядом с ней — какие-никакие, но всё же врачи, и состояние — хоть и плохое, но хотя бы стабильное. Противно — но это всё, что они могут сделать сейчас, и это всё, что конкретно он может сделать — постараться обеспечить безопасность, провизию и припасы. И, конечно, ждать. Сидеть и ждать, пока ситуация — пока другие люди — не поменяется, а самому ничего не делать. Как же это становится в горле, сковывает руки, заедает в мыслях — и не даёт выбраться из этой метафорической ямы как бы он не пытался, и ему остаётся только пытаться занять себя хоть чем-то и хоть как-то уверить что он может контролировать хоть малую часть происходящего. Приходится приложить удивительно много усилий — просто чтобы встать и дойти до двери. Ещё труднее оказывается её открыть и натянуть Нормальное Лицо — по крайней мере казаться тем, у кого всё под контролем. Как бы Джим не презирал Арктура, но парочку полезных уроков он у него запомнил — и первый из них о том, что людям нужно выдавать то, что они хотят видеть — особенно, если они идут за тобой. И сейчас его ребятам нужна хоть какая-то уверенность в том, что в ближайшие несколько часов всё не полетит на воздух. И даже если ты сам не уверен в том, что будет через несколько часов — нужно хотя бы стараться делать вид, потому что паника сделает всё хуже. Как же он ненавидит то, что ему приходится это делать, но дальше — за дверью — становится как-то легче. Необходимость быть кем-то другим вытесняет сомнения и тревоги, картонная фигура приобретает объём — и даже дышит он так, словно уверен в тех нескольких шагах, что он сделает дальше. Нужно понять, что делать дальше — а для этого нужно проверить, чего им сейчас не хватает. А ещё нужно проверить Сару, и это то, что он сделает первым делом. Как бы он не надеялся, что в этот раз она очнётся и будет собой — вряд ли всё сложится именно так. Когда они вырвались с Чара внезапно оказалось, что главной проблемой было не спасти Сару. Точнее нет — что теперь их главная проблема это Сара и есть. И дело было даже не в её тревожащем всех физическом состоянии — мутация, словно болезнь, расползлась по всему её телу, сковав руки и ноги крепкой бронёй и увенчав её голову хитиновыми дредами — а в том, что это была не та самая Керриган, которую бросили на Антиге. В ней словно бы что-то подменили, и теперь в краткие часы сознания она то бросалась на всех и рычала, то забивалась в угол и смотрела напуганными жёлтыми глазами. Рейнор не знал, что и чувствовать — но словно бы он сам загнал себя в ловушку, оставляя себе лишь один выход, _но нет, он так не позволит себе поступить._ А теперь нужно пройти по некомфортно-просторным коридорам в медпункт — почувствовать, как запах стерильного ударяет в ноздри и забирается в пазухи носа, неприятно закашляться от того, как спиртовой привкус оседает на языке. Сейчас тут пусто — Ольга, которая почти сразу взяла шефство над всем медицинским, наверное, смогла наконец ухватить хоть немного отдыха, а Рейнор не будет тревожить её по пустякам. Сара лежит — словно бы без сознания или спит. Пугающее- _очень сложно не поймать себя на мысли — «неправильное»_ — зрелище, девушка с расползающимся по всему телу хитином, уже не человек — но ещё не зерг. Что с ней вообще хотели сделать — и зачем? В чём был вообще замысел и чего зерги этим добивались? — Я пришёл. Он подвигает стул к койке, опускается с тяжёлым вздохом и смотрит несколько секунд — словно ждёт, что ему ответят. И ему отвечают — веки Сары сначала сжимаются сильнее — а потом открываются. Она смотрит пугающе-безотрывно и словно бы не моргая — но теперь в них нет непонимания или ужаса, как было раньше. — Джим? Она пытается его спросить — её губы даже шевелятся, но звук голоса врывается прямо в голову, давит на стенки черепа, заставляют кровь течь быстрее. Он не понимает, что происходит, но страх чувствуется впервые так отчётливо — и мир вокруг затвердевает. Слишком много чувств и мыслей за раз. Взять её за руку. Она же очнулась, да? Это теперь она. Всё теперь будет как раньше. Она точно в порядке? Почему она звучит вот так, почему она на него смотрит, словно не узнаёт? Всё ведь в порядке всё ведь под контролем это же лучше чем было почему же он чувствует словно весь мир вокруг него плавится? — Сара? Его голос звучит словно вырывается из толщи воды. Ему нужно несколько мучительных секунд, прежде чем понять, что он сжимает хитин её руки. — Ты очнулась, — и радость в голосе у Джима скрыть не удаётся, — ты в порядке, — и даже если это ложь — это то, во что он хочет верить сейчас, — ты в безопасности. И она не отшатывается от его рук, когда его пальцы касаются кожи, и она не кричит и не пытается оттолкнуть — только что-то сжимает обручем его виски. — Я… в безопасности? Сара пока рассматривает себя — свои руки, истончившуюся и позеленевшую кожу — неуверенно касается головы и вздрагивает, когда понимает, что хитин касается хитина. Она не в порядке. Что… нет, кто она? Это не её голос, это не её руки, и это не через свои глаза она сейчас смотрит на мир. Она касается своей щеки пальцами — но чувствует всё через толщу хитина, словно это не её руки касаются самой себя. Это чувство странное — одновременного существования и несуществования, того, что тело её принадлежит ей — но это не её тело. — Сара… — ладони Джима накрывают её руку, поглаживает напряжённые пальцы. Она вцепляется ответ — оставляет алые полоски от когтей на коже. Ей хочется разозлиться, расплакаться и швырнуть что-то, но вместо этого она может лишь произнести — «ты ведь врёшь мне, да?» — и продолжить смотреть в самые глаза, и Рейнор понимает и чувствует что этот вопрос хуже, чем если бы ему выстрелили сейчас в сердце. Это хуже, чем если бы сейчас она сломала ему руку по-настоящему, если бы оставила глубокие шрамы от когтей. — Мы что-нибудь придумаем, — это единственное, что приходит ему в голову. Это не уход от вопроса, он не игнорирует банальную истину того что он не может ничего придумать, не знает, что делать, и того, что с Сарой явно всё не в порядке. Он не хочет в это верить, или, что более вероятно — не хочет чтобы в это верила она. — Я обещаю. Мы найдём способ, мы найдём выход… — тяжелый вздох — следующее произнести будет, наверное, труднее всего, — и я не бросил тебя. Потому что это то, что нужно было ему сказать. Вообще _всё это_ — то, что нужно было сказать именно ему, потому что иначе пожирающий его червь становился всё больше и больше. Сара всё это слушает молча. В её голове ещё не всё сложилось — воспоминания смутные, накладываются одно на другое, и ещё Джим — он всё говорит и говорит, а её руки — это не её руки, её глаза — не до конца её, а в мыслях порой мелькает то, что ей не принадлежит. Всё, что ей сейчас действительно нужно — чтобы мир остановился на секунду, дал ей подумать и принять стремительно меняющуюся реальность. Хоть что-то — секунду покоя и тишины, на то, чтобы обвыкнуть к миру за пределом защитного барьера хризалиды. Этот мир стал больше, а чужие мысли — острее, а её кожа истончилась — если протянуть руку буквально можно увидеть как движутся мышцы и просвечивают вены, и любая острая грань так и норовит надавить достаточно сильно чтобы выступила бурая до густоты кровь. — Да, — ответ получается невпопад, но Сара очень старается сейчас отвести взгляд и просто отрешиться от всего происходящего. Что-то внутри поднимается — непонятное, непривычное, не её. Что-то, что хочет чтобы её рука сжалась на чужом горле, что-то разрушила, что-то сказала — в конце концов, зашлась в справедливой злости — и ей так трудно этому сопротивляться словно этого хочет она сама, а не болезнь, пустившая в ней корни. Да, Джим что-то придумает — она слишком устала чтобы доказывать обратное, и кажется им обоим достаточно больно для того, чтобы не делать больно дальше — так что лучше помолчать, или хотя бы поговорить на отвлечённую тему. — Где мы? — Ты не узнаёшь? Это медпункт «Гипериона». Медпункт «Гипериона»… вот, почему это место казалось чем-то смутно забытым — словно бы Саре приходилось переживать заново давно забытый сон, и сейчас к кровати подойдёт Арктур и будет спрашивать её о том, что она может вспомнить, своим извечно-мягким тоном. Но теперь и это воспоминание становится частью бесконечно мелькающей плёнки, хаотично растворяется во множестве ярких вспышек. Словно бы в её голове находится что-то большее — и оно ворочается, подобно существу в яйце, которому нужно срочно вылупиться. И воспоминание ускользает в потоке других мыслей, и Сара находит себя неспособной сконцентрироваться. — Я не узнаю, — в голосе мелькает то ли усталость, то ли раздражение. — Я вообще ни на чём сейчас не могу сосредоточиться. Всего вокруг просто слишком… много. — Ты прошла через многое, это не удивительно. Но я рядом. Я помогу тебе справиться. «Я тебя больше не оставлю» — чуть ли не сквозит из каждого произнесённого звука. Джим на самом деле тоже боится того, чем она стала, и повторяя это он просто надеется, что в следующую секунду с неё спадёт хитин и ярость пропадёт из сияющих глаз. Сара может только что-то невнятное пробурчать и кивнуть. — Это… это забавная история. То, как мы угнали «Гиперион». Изначально мы вообще этого не планировали, знаешь? Но теперь, кажется, он наш. А ещё мы террористы, и Арктур готов заплатить за наши головы огромные суммы, а ещё протоссы и зерги… Что-то в его груди перехватывает. Слишком много говорит. Сара и так устала, да? Не стоит грузить её ещё большим. — Может… воды? — Да. Спасибо. Я не откажусь. Это хороший предлог чтобы сделать паузу, и чтобы она не была неловкой. Джим поднимается, берёт рядом стоящую кружку, отходит к кулеру. Сара смотрит на его спину — в её мыслях разрастается пустота. Она примерно знает, что что-то произошло — но так и не может собрать воедино. Она — Сара Керриган, да? Однажды она проснулась вот здесь, и тоже ничего не помнила, но потом пришёл кто-то — и всё стало на свои места. В неё вновь вложили цель, и она пошла за никогда не сворачивающей стрелкой компаса. Ведь компас не может ошибаться — так что случилось и где теперь её цель? Она чувствует себя — нет, не преданной, и даже не разбитой — она ощущает себя бесцельной и ещё хуже — неполной. Словно, поддавшись всё же этой болезни, ей стало бы лучше, всё стало бы понятнее. Болезнь бы стала её новой сутью и смыслом… Всегда ведь проще быть ведомой марионеткой? Чёрт, и что за глупые мысли? Она никогда не позволяла себе — сомневаться, ломаться, беспокоиться. Ей не нужно было думать об этом. А теперь — является ли она — сама собой? Интересно тогда, а сколько вообще осталось от Сары Керриган? — Твоя вода. Джим ставит кружку на столик рядом, присаживается рядом. Сара рассеянно тянется — грязно-бурый хитин скользит по белой керамике чашки. Она пытается её обхватить — но рука с этими монструозными когтями может лишь царапать гладкую поверхность. Ощущение мерзкое — словно даже над таким мелким процессом у неё больше нет полного контроля. Чёрт, ну не настолько же она беспомощна, чтобы не мочь даже чашку чёртову взять! И это так злит — злит, злит, злит — то, что ничего из этого не правильно, то что она так потеряна, то, что Джим так смотрит на её и совсем ничего не понимает, и то что ради своего эгоистического порыва он спас её — а ведь лучше было бы оставить её под тем пламенным небом Чара. Тогда всё было бы правильно — она знает это почему-то совсем точно, что лучше было бы изгореть дотла в пламенной атмосфере той планеты, чем сейчас быть той девочкой, что пытается собрать глупое слово из осколков. Чашка упрямо выскальзывает из когтей и Сара сдаётся своим чувствам наконец — сжимает её со всей силы и яростно бросает в стену. Чашка лопается об стену множеством белых искр, и таким же множеством искр её окутывает испуг — ведь теперь Джим смотрит на её почти что в ужасе. Её глаза не отрываются от точки, о которую ударилась посуда, её дреды, кажется, топорщатся сильнее, и скалясь она обнажает клыки. Низкое рычание раздаётся почти на самой грани слышимости — вместе с тяжёлым дыханием. Она — не Сара Керриган, она — что-то другое. — Сара, успокойся! — Джим старается опустить её руку, сделать хоть что-то, пока в его голове фоном пролетает только одна мысль: «я уже ничего не понимаю». — Послушай меня. Пожалуйста, я… «Я хочу тебе помочь» — она знает эту фразу, но почему он повторяет это? Ей не нужна помощь, как он не понимает! — Вот именно что «ты», — она впервые даже не думает, прежде чем сказать, — Только о себе и думаешь. О том, что меня нужно спасти, как принцессу в беде, о том, что мы будем жить долго и счастливо как во всех этих историях на задворках вселенной, о том что ты найдёшь мне лекарство… кого ты этим хочешь обмануть, себя? Рейнор внезапно понимает, что не может найти, что ответить — кроме того, что всё это невероятно ранит — ведь он делал всё это ради неё. Он её любит — почему этого мало? И он правда хочет, чтобы она была в порядке. Это ведь не эгоистично. Не эгоистично бросаться в неизвестность и рисковать всем только ради малого шанса, что с той, кого он правда и глубоко любит, всё будет в порядке. Но почему-то вместо благодарности, вместо попытки пойти навстречу он сталкивается с яростью и обвинениями. Неужели это всё Сара чувствовала и до того, что с ней случилось на Тарсонисе? — Но почему ты никогда не думал, что мне нет места в твоём «долго и счастливо»? Она ненавидит его. Нет, не так — она ненавидит всё — и его, и себя, и весь этот шум в голове и те слова, что сейчас срываются с её губ. И когда к ней тянется рука — чтобы опуститься на плечо, поддержать и утешить — она зло её отталкивает, резко поднимается. Голова кружится, ноги её не держат, но это не важно. Она так зла, ею движет злоба и импульсивное желание разрушить всё, на что падает взгляд, она хочет встать и кричать, пока тонкая кожа не лопнет, пока всё тело не покроется кровавой корой и пока связки не надорвутся, наконец. — Но ты не знаешь, кто я такая. Всё это время… всё это время ты смотришь на это и думаешь, а осталось ли во мне хоть что-то от той, кого ты знал — но почему ты думаешь что ты хоть немного знал меня! Потому что а что если всё это время на самом деле не существовало той самой Керриган с которой всё в порядке и у которой всё под контролем, и всё это время пустота просто пыталась придать самой себе смысла? И то самое настоящее осталось где-то в оке бури на Векторе-V, и никогда не покидало маленькую комнату с прозрачным зеркалом и динамиком, из которого доносятся приказы. Не было никакого спасения. Что, если сама она на самом деле не знает себя? — Не смей меня только жалеть! Я знаю, что ты хочешь сказать. Что «мы» найдём лекарство и что «мы» справимся с этим, и что, — тут в её горле перехватывает что-то, — ты всё равно будешь рядом и не бросишь, но почему ты вообще думаешь, что мне это нужно! Потому что это всё — противная, щемящая в груди жалость, подтверждение её человечности и слабости. Потому что на самом деле Джим даже не знает и не понимает, почему её надо жалеть, держа в голове только общее представление о том, что ей пришлось пройти. — Ты так хочешь быть со мной рядом, ты думаешь, что в твоём счастливом будущем для меня есть место — но что ты вообще обо мне знаешь? Ты знаешь, что случилось на Векторе-V, ты знаешь, как я оказалась у Арктура, ты знаешь, что я пережила? И ей почему-то очень хочется, чтобы Джим сейчас перестал смотреть на неё в опустошённом ужасе, и сказал что-то, чего ей правда не хватает, чего она ищет и сама не может выразить. Среди всех этих осколков личности и воспоминаний нужно собрать что-то осмысленное — но израненными руками достаётся только запрятанная в закромах боль. — Я не знаю, — единственное, что он сейчас может признать. Он ничего, на самом деле, о ней не знал — так ведь? Иначе бы этого разговора не произошло, иначе бы он понял, что её успокоит, и сейчас бы ему не было так больно словно изнутри ничего не осталось — всё оказалось выдрано этими когтями. — Я не знаю, Сара. И никогда об этом не спрашивал, — потому что не знал, как спросить, не знал, стоило ли вообще затрагивать это всё. Но он не хотел бы, чтобы всё это кончилось так бессмысленно. И всё то, что он проделал, все те жертвы и броски в самый ад не разбилось бы так же, как брошенная в порыве ярости кружка. Он не может сказать, что перед ним именно та девушка, которую он полюбил. Но не может и быть уверенным, что это кто-то другой — совершенно ему чужой. Рейнор не понимает вообще ничего из того, что происходит, и почему-то ему становится так жалко — и её и себя — потому что никто из них не просил о том, чтобы это происходило. Он не просил, чтобы его девушку считали «сопутствующей потерей», и он не просил, чтобы её предавали, похищали, заставляли проходить это заражение и мутацию, ему не нужны были те кошмары, когда она его звала, и он совсем не хочет слушать всё это — потому что он этого не заслужил. И ему жалко ту, что стоит сейчас перед ним и впивается взглядом — словно хочет воспламенить. Потому что возможно — ей правда не нужно было спасение, и потому что слишком много всего происходит в такой промежуток времени, а ещё — всё вокруг такое громкое и недружелюбное, и конечно же потому, что он действительно ничего не понимает и дурак такой. Всё, что сейчас приходит Джиму в голову — это коснуться её руки. Хитиновые когти порываются царапнуть — но всё же почему-то не причиняют боли больше, чем уже есть. Наверное, Сара тоже устала. И конечно она потеряна ещё больше, чем он. — Спасибо. За то, что доверилась и за ещё один шанс. Он наблюдает — как Керриган оседает обратно на кровать, болезненно морщится и второй рукой тянется закрыть глаза. Плечи её начинают мелко дрожать. За всё это время Джим в первый раз, наверное, видит, как Сара не просто плачет, а почти рыдает. Он не знает, переживать ли об этом больше или испытывать облегчение. — Я не знаю, милая, — неуверенно продолжает Джим, — сможем ли мы найти лекарство. И я совсем не знаю, что делать. У меня нет ни малейшего представления. Я не знаю, что с тобой, и я не знаю, как тебе помочь. Но я рядом. И я тебя не оставлю. Тебе не нужно проходить через это одной. Сара лишь кивает, сжимая его руку чуть крепче. Возможно, это то, что ей действительно нужно было услышать сейчас. Важные вопросы они решат позже, а пока что, наверное, им нужно выдохнуть. Но Джим пока что не будет спрашивать ни про Вектор-V, ни про её прошлое. Возможно, он не готов к этому так же, как и признать, что теперь перед ним не совсем его Сара Керриган.