Убей меня своей любовью

Джим чувствует неприятное — это «неприятное» называется тревогой, и неприятным скользко-чешуйчатым ворочается где-то внутри — то ли подпирает кадык, то ли опускается по лёгким насквозь в кишки, то ли пытается распереть его грудную клетку ещё немного больше. Чёрт, ему и так тесно в этом чёртовом скафандре, и воздух кажется слишком спёртым. Почти все уже подошли к точке эвакуации — но Сары ещё не было. Хуже того — не получалось с ней связаться. Рациональная часть твердит — всё в порядке, она хорошо знает, что ей нужно делать, и ещё лучше — исполняет. Есть тысяча причин, по которым она задерживается и ещё больше — почему её коммуникатор молчит, и Джиму не нужно переживать за неё — она вернётся в целости, потому что об этом говорит разум и потому, что просто нет причин сомневаться в обратном. Даже если что-то случилось — Сара далеко не самый простой боец и точно знает, что делать в экстренных ситуациях. С другой стороны, на самой подкорке сознания, где-то у самой затылочной доли разрастаясь всё глубже и глубже сидит эта самая поганая тревога. Как бы хорошо ты ни был бы подготовлен, в любом бою множество переменных-если — хуже шальных пуль могут подловить тебя даже там, где ещё ни разу не случалось осечки. И хочется, конечно, поступить просто по-идиотски — бросить всё, сорваться с места и найти её, привести к точке эвакуации, чтобы успокоить то, что не хочет отпускать его мысли — но он достаточно умён, чтобы не пойти на поводу у этой эмоции и держать себя под контролем. Что бы он не чувствовал к Саре — сейчас он ответственен за других людей, и он не может просто взять и поступить так, как хочется. В конце концов, мисс Керриган действительно хорошо знает, что от неё требуется и ещё лучше — выполняет, и пусть это не совсем убедительное утешение, но стоит доверять ей больше и не опекать так сильно — ведь что бы не происходило между ними прямо сейчас они на поле боя. Так что остаётся только выдохнуть и освободить голову от всего, на что он не может повлиять. Как раз ещё одна группа возвращается… Сара успевает впритык — ховер её, кажется, держится только на честном слове да ещё и выглядит так, словно его лишь чудом не смяло. Сама она выглядит не лучше, если честно — лицо залито кровью, пыль оседает на коже, по броне проходит глубокая царапина. Чёрт, и где только её так потрепало? Конечно, она сама на этот вопрос ответит, и всё обязательно расскажет, но чувство тревоги от этого менее гадским не становится. Иногда Джиму кажется, что он мог бы сделать больше, чтобы помочь окружающим — но прямо сейчас не самое подходящее время чтобы предаваться таким мыслям и тем более — идти на поводу своей вины. И поэтому сейчас он вновь возьмёт в узду все зудящие на поверхности сознания порывы и будет делать то, что необходимо. У него будет время попереживать, просто не сейчас — потому что если все готовы, нет совсем никакого смысла задерживаться, а значит пора и себя погрузить и отправиться уже нахрен отсюда, пока сюда не подтянулось ещё больше вражеских сил. И заодно те, кому это нужно — получат медицинскую помощь. Сара, конечно же, тоже. Ему — Рейнору, то есть — тоже не повредит, если честно. Эта миссия оказалась одной из самых неудачных в этих планах, и хотя потери, как можно было бы выразиться, «в пределах нормы», количество раненых всё равно удручает. В последнее время, кажется, слишком много переменных которые невозможно учесть. Керриган устраивается рядом с ним. Джим не может не оценить тактического расчёта — поближе к углу и подальше от любопытствующих или сочувственных взглядов. Там, где освещение не будет выхватывать кровь, стекающую по лицу — её кровь, между прочим. — Выглядишь побитым, — голос её звучит хрипло, и Сара спешит чуть ослабить нагрудник — так, чтобы он мог позволить ей вдохнуть чуть глубже. — Ты, поверь мне, выглядишь ещё хуже. Что случилось? Потому что всё это не выглядит как просто неудачная стычка. Это всё больше похоже на падение или что-то подобное. Сара в подтверждение — видимо, его мыслей — чуть кивает. — Угу. Ушла в кювет, упала, помялась. Могло быть хуже, — и улыбается, словно хочет подбодрить. — Я догадываюсь, выглядит страшно, но на самом деле всё действительно не настолько плохо. — Сейчас, я знаю, как сделать так, чтобы это выглядело немного получше. У Джима в карманах много вещей, в своей полезности в зависимости от ситуации варьирующихся от бесполезного хлама до жизненной необходимости. Среди всего этого конечно же есть и пластыри и даже салфетки. — Джим, ты же не серьёзно? Боже, да всё равно мне этот пластырь — как мёртвому припарка. Рейнор на это лишь фыркает и салфеткой осторожно дезинфицирует небольшую царапину на скуле. Несколько секунд он с до комичности сосредоточенным лицом примеряется — и осторожно приклеивает пластырь, расправляя его пальцами. Это приятное касание — мимолётная мысль — но его руки сейчас напряжённые, кожа чуть шершавая, пахнет потом, маслом, пылью… всем, чем пахнет обычно после боя. Запах, который можно назвать неприятным, но с другой стороны он такой привычный — въевшийся даже уже не в кожу, а в имя и образ, ставшее частью, первой ассоциацией. — Так лучше. Забота — это его способ сказать о чувствах. Подтвердить их, проговорить их, повторить и утвердить. Ему не всё равно, и обработанная царапина — тому подтверждение. Он не может сделать больше, и этого вряд ли достаточно чтобы действительно помочь, но по крайней мере он сделал хоть что-то — а действия в его понимании мира всегда будут говорить больше, чем слова. — Как скажешь, Джим, как скажешь.

***

На «Гиперионе» всё оказывается действительно не так плохо — всего-то ссадины и растекающиеся под кожей синяки. Всё ещё больно и неприятно — но по крайней мере все кости целы и никакие глубокие шрамы не рассекают кожу, а значит — никакого бездействия в медпункте. Джим растекается по койке, где-то внутри чувствуя себя подобием желе. В голове — блаженная пустота. Все отчёты сданы, вся информация записана, всё что от него требуется — сделано. И хотя бы до ужина можно позволить себе удивительную роскошь — ничего не делать и ни о чём не думать. Ну или хотя бы просто расслабиться — вряд ли его так надолго оставят в покое. Кому-то точно что-то понадобится, и кто-то обязательно придёт, чтобы вытянуть остатки нервов и души. Ну, или просто поговорить. Опасения подтверждаются — не проходит и часа, как в коридоре слышны шаги, подозрительно затихающие у его двери. Затем несколько секунд молчания — словно стоящий за дверью, как и он, прислушивается — не слышны ли за дверью признаки жизни — и только потом раздаётся стук. Три уверенных удара — значит кто-то из его знакомых. — Не заперто. Это приглашение — и им, конечно же, пользуются. Сара Керриган заходит в коморку и, хитро улыбаясь, вкладывает в руку Джима что-то прохладное и едва-влажное. Газировка из автомата. — Угощайся. Я подумала, что тебе нужно что-нибудь для поддержания боевого духа, ну, или поднятия настроения. Сама она садится рядом и поддевает пальцем язычок своей банки с газировкой. Слышится шипение выходящего газа. — Спасибо, я в порядке, — Джим слабо улыбается. — Что сказали врачи? — А что они могли сказать? Раз я жива и могу стоять на двоих ногах — всё хорошо, — она чуть морщится и фыркает от искрящих пузырей, делает глоток. Если только запечатлеть этот момент на фотоаппарат — навроде тех, которые печатают сразу же, сжимают время в один небольшой листик-плёнку — возникнет ощущение, что лучше быть и не может, что сейчас в их руках что-то, что им было необходимо для того, чтобы билось сердце, лёгкие расправлялись, наполненные кислородом. Для того, чтобы чувствовать себя живым. Сара прижимается близко — рукой к руке, кладёт голову ему на плечо. Глаза у неё сонные — наверное, от дозы обезболивающих, текущих сейчас вместе с кровью по всему её организму. Джим гладит её шее, проводит пальцами по шраму, идущим от затылка — совсем не заметный, если не знать о нём, но ощутимым. Сара никогда не рассказывала, откуда он, но если немного подумать, то вряд ли это боевой шрам — место слишком странное. Да и форма другая…постыдное чувство интереса — он лезет туда, куда его не просили, туда, куда ему не надо, ведь чужие шрамы это чужая история — поднимается глубоко внутри, неприятно бьётся в сплетение рёбер и встаёт поперёк горла всё-таки заданным вопросом: — Ты никогда мне не рассказывала, что это за шрам, и в целом я пойму, если ты не хочешь, но всё же — откуда он? Джим правда иногда чувствует себя дураком от того, что сначала он что-то делает, а потом только думает, но Керриган от вопроса не напрягается, и лицо её кажется остаётся безмятежным и спокойным. На самом деле она научилась доверять ему достаточно, чтобы не делать хотя бы из этого старого шрама какую-то тайну. — По большей части головы «призраков» забиты всяким железом, знаешь же. Потому что мало кому захочется, чтобы их оружие случайно вышло из строя. Часть этого подавляет нас, часть отслеживает состояние и местоположение — если говорить проще — это всё держит нас под контролем. — О, вот как, — Рейнору трудно скрыть сочувствие в голосе. Это ужасно, и даже вот так — кратко и обтекаемо — он чувствует, что за этим стоит что-то намного более тяжёлое. В конце концов, ему не трудно представить, насколько конфедерация хочет, чтобы всё было под контролем. Тем более — люди. — Всё в порядке. В конце концов, я теперь свободна, а в моей голове намного меньше всего, чего изначально в ней быть не должно — так что думаю это что-то вроде истории со счастливым концом. Всё лишнее вытащили из меня почти сразу же, как освободили, — и теперь она — это она, конец истории, дальше задавать вопросов смысла нет. Пока Рейнор обдумывает всё, что ему рассказали, Сара лишь пожимает плечами и делает ещё один глоток газировки — потому что не хочет думать о своём прошлом слишком долго, а говорить — тем более. Всё ненужное убирается глубоко внутрь и оставляется там неприкосновенным в непроглядной, ужасающей тьме. Однажды она рассказала Джиму об этом, но он, наверное, до сих пор верит, что света в ней намного больше. Сара сама очень бы хотела в это верить, но что-то ползущее на грани разумного перехватывает каждое такое желание, останавливает его так же, как и всё остальное. Она не такая хорошая, какой отражается в чужих глазах — и эта рана намного глубже, чем небольшой шрам на шее. Вообще у неё всё спрятано глубоко внутри — страхи, сожаления, шрамы. И, несмотря на то что в её жизни впервые за долгое время появился хоть кто-то, кому она доверяет и к кому она привязана — нет никакого желания это всё противное из себя вытягивать так, чтобы все и каждый могли в мельчайших деталях рассмотреть это всё. И хотя этого становится всё больше — огромный нелепый ком символов и знаков, которые должны быть словами и чувствами но превращаются лишь в чёрный шум стоит их лишь немного задеть не так — но пока всё в порядке и она это контролирует, а значит — всё хорошо. — А ты, — внезапно переводит разговор, потому что хватит в собственных мыслях тонуть, — не хочешь поделиться историей одного из своих шрамов? Твоей голове, как я вижу, в своё время тоже досталось, — пальцы Сары проходятся по ёршику волос, останавливаются на длинной сколопендре шва, расползающейся чуть дальше виска. Джим лишь тихо фыркает — эта история достаточно скучная и короткая: — Я был молод и глуп — сунулся под пулю снайпера и чуть не умер. — Удивительная самокритичность, Джимми. Не ожидала этого от тебя, — Сара усмехается мягко — убирает прохладные ладони с его висков, пересаживается дальше. Теперь они смотрят друг другу в глаза. Кажется, она хочет прочитать то, о чём он говорит сейчас между строк, опираясь на своё восприятие мира. Нащупать в его голове то, что он не договаривает. Она запускает пальцы не только в только отросшие а до этого сбритые под ноль три волосы но и в разум, кажется. — Мне было восемнадцать, и я пошёл в армию — это была война гильдий, и конфедская пропаганда была чертовски убедительной, — а Джим был до скрипа в зубах хорошим мальчиком, которому показалось что он нашёл быстрое решение всех проблем. Вот сейчас, совсем немного — а у его родителей будет меньше проблем, а как всё закончится — он обязательно вернётся обратно и всё будет даже лучше, как раньше. А ещё он увидит мир — казавшийся тогда мальчишке с только что начавшей расти щетиной невероятно огромным и разнообразным. (А потом оказалось, что война — это совсем не то, что он себе представлял, а космос — огромный и холодный — и почти везде одинаковый, и ещё оказалось — что он дурак и идеалист, который почему-то подумал что нашёл быстрое решение всех проблем.) Тогда вообще случилось много чего — тех, что сделали его — им, и Джим не всегда знает, как к этому относиться. То ли это его укрепило, то ли это сломало в нём что-то чрезвычайно важное — а возможно, и то и другое верно разной степени. Наверное, сейчас уже не лучшее время размышлять, что бы изменилось, если бы он поступил иначе. — Да, они умеют быть убедительными, особенно когда другого выбора нет, — каждый видел это со своей стороны, и они оба придают этим словам немного разные смыслы, но кажется — они понимают друг друга? Может быть, даже сильнее чем кажется. И Сара знает об этом, даже если не уверена, что может разделить эту боль с ним. Джим на её слова улыбается — грустнее, чем обычно. Да, так и есть. — Но теперь это всё в прошлом, — и их старые раны не болят и не напоминают себе, а с теми, что глубже, они оба приучены жить. И всё же фантомная грубая рубцовая ткань на горле не даёт сказать кое-что ещё — _и не смотря на то что ни одна из моих ран не болит, я не могу тебе признаться в глаза о том, что боюсь потерять тебя — как однажды потерял ребят из «дьяволов» и как потерял Тайкуса, или боюсь потерять тебя — как отца и мать, как Джонни и Лидию_. Сара важна ему как боевая подруга, как любимая и просто как человек, и в каждом из этих пониманий её потеря была бы мучительной… Что это вообще за мысли? Словно бы Джим сейчас стоит на чьих-то похоронах — а ведь всё хорошо, и никто даже не умер. Нельзя позволить себе так расклеиваться. — С другой стороны всё не так уж и плохо. По крайней мере брутальные шрамы имеют свойство привлекать женское внимание, и потом такой внимательной и благодарной публике можно рассказать какую угодно небылицу, создавая образ крутого парня в её глазах, — и подмигивает так, словно бы сейчас пытается провернуть этот трюк. Сара на это смотрит — не без лёгкого осуждения — но потом на её лице появляется улыбка, она тянется к нему и запускает холодные ладони под одежду. — Это на меня не сработает, но я не против воспользоваться шансом снять с тебя рубашку. — Я бы удивился, если бы ты была против… чёрт, Сара, у тебя безумно холодные руки. Словно бы ты их последний час держала в воде со льдом, — Рейнор прижимает её ладонь рукой — к своей груди, к самому теплу, — Хочешь — помогу согреться? — Не откажусь, — и она целует его и у её губ конечно же этот дурацкий химозный привкус газировки и какого-то шоколадного батончика, а ещё от самой её кожи всё ещё пахнет всем тем что оседает в десантных кораблях, а под пальцами проминается кожа, напрягаются мышцы… однажды они откроются друг другу намного сильнее, чтобы рассказать всё что ещё не рассказывают, но хотя бы это короткое время не будет ни боли, ни сожалений, ни самокопаний — лишь они двое.