***
25 ноября 2022 г., 16:38
— Ненавижу этого придурка.
Бакуго подтвердил негодование громким чихом и снова засунул сигарету в рот.
Рядом с ним, словно заправски психолог, кивал Тодороки.
— Ты про Мидорию?
— А про кого ещё, цветастый?
Небольшая группа фигурок в белых халатах устроила перекур в середине ноября. Здание больницы по периметру обклеено предупреждающими о запрете курения на территории заведения табличками, но кого это волновало? Точно не Бакуго Кацуки и ещё как минимум девять интернов, сгрузившихся аккурат под зло перечёркнутой крест-накрест сигаретой.
Кацуки запахнул медицинский халат покрепче и поёжился. Поздняя осень. Он ненавидел холод и плохо его переносил в отличие от того же Тодороки, для которого пройтись в середине зимы в ближайших магазин за пивом и сигами в сланцах на босу ногу так же естественно, как восход солнца на востоке.
— Что, опять наш мистер Бука недоволен, что кто-то угрожает его успеваемости?
Рядом с ними возникло противно улыбающееся лицо Аоямы в сопровождении синтетического аромата вишни.
Электронка в блестяще-розовых наманикюренных пальцах, загорелась, когда Юга сделал затяжку.
В ответ ему в лицо пыхнул чёрный табачный дым. Аояма закашлял.
— Фу, как ты можешь курить такое.
— Будешь лезть не в своё дело, затолкаю твою пукалку тебе же в зад.
Скорее в небе появятся четыре всадника апокалипсиса, чем Кацуки возьмёт в рот электронную дрянь. Этим занимаются только педики или хипстеры, что, впрочем, для Бакуго было синонимами.
Аояма капризно помахал «пукалкой» перед его носом.
— От неё вреда меньше.
— Ты ещё здесь?! — рявкнул Бакуго, теряя немногочисленное терпение.
Скорчив кислую мину, Юга ретировался, оставляя после себя удушливый запах.
— Я слышал, — начал Тодороки, будто их не прерывали, — что Всемогущий что-то задумал для нашего потока.
— А? Что именно?
Мимо их группы пыхтящих пингвинов прошла, улыбаясь, старшая медсестра-полуночница Немури Каяма. Интерны помахали ей в ответ даже не удосужившись спрятать сигареты.
— Типо преемника себе выберет.
Бакуго присвистнул.
Яги Тошинори, или более известный как Всемогущий — главный хирург токийской больницы и один из немногих мировых светил современной медицины. Попасть к нему на приём нереально, зато, если уж выпал шанс, будь уверен, поставит на ноги даже колясочника с ампутированными конечностями.
Огромная часть молодых людей шли учиться именно на врачей, чтобы иметь возможность поработать со Всемогущим хотя бы в одном здании, а уж коль речь идёт о преемнике…
— Мое имя в начале списка успеваемости. Если он кого-то выберет, то точно меня.
Шото никак не прокомментировал самоуверенное изречение друга, продолжая молча пялиться на Кацуки.
— Что? — нахмурился тот. — Только не говори, что собрался мне помешать. Закопаю вон за теми мусорными баками.
— Без разницы. Я всё равно потом в клинику отца.
— Чего тогда сразу не пошёл?
Засунув руки в карманы халата, Тодороки пожал плечами.
— Набраться опыта, наверное. Это же Всемогущий.
— Ну да.
Оба понимающе помолчали.
— Кстати, не думаю, что он будет основывать свой выбор на такой идее как список успеваемости. Ты же его знаешь.
Сигарета в руках Бакуго едва не переломилась. И да, чёрт возьми, он знает этого старого пердуна. Тошно становилось от того, что это понимал даже Тодороки, не то чтобы Кацуки считал его тупым.
Он догадывался об этом уже давно. С тех самых пор как пошёл слух о том, что Всемогущий присматривается к нынешнему потоку интернов с особым интересом. Успеваемость — слишком банально. Можно списать, подмазаться, удачно сдать экзамены, чтоб попасть на практику к другому врачу. Но Всемогущий — птица совершенно иного полёта, и, если он будет искать протеже среди молодых, это точно должен быть кто-то с выдающимися способностями и нетривиальным мышлением. И чем-то ещё. Тем, что Бакуго никак не мог нащупать и это бесило до такой степени, что скрежет его зубов был слышен по ночам в соседних комнатах общаги.
— Это, конечно, только моё мнение…
— Вот и оставь, блять, его при себе.
— Кажется, у Мидории есть все шансы.
Ой, не зря всё-таки он ему не нравился. Мидория Изуку, или Деку — как его нелюбезно за глаза называл Бакуго — поступил в Юэй вместе с Кацуки с ещё сорока такими же студентами. И почему-то именно он до трясучки бесил Бакуго только лишь своим существованием. Академия Юэй — учебное заведение в стране, выпускающее лучших врачей. Из его стен вышли именитые Всемогущий и его вечный соперник Тодороки Энджи, Старатель, владеющий собственной частной клиникой.
Вот только поступить в Юэй было сродни чуду. Но не для пятого в поколении врачей в семье Бакуго. Поэтому можно представить его, мягко говоря, удивление, увидев в своей группе некого Мидорию Изуку — конопатого ботаника с такими большими зелёными глазами, что вначале входили именно они, а потом сам Мидория. Пацан без роду и племени мало того, что поступил в престижную академию, так ещё, если поначалу «плавал» в латинском и легко мог спутать механизмы мутагенеза, то к третьему курсу, сука, наступал на пятки Бакуго и был готов, улыбнувшись, помахать ему ручкой, оставляя глотать за собой пыль.
— Не дождёшься, говнюк.
Кацуки метко запустил окурок в урну.
***
Через несколько дней, удача, если можно так выразиться, повернулась к Бакуго задницей. Мудак Айзава ясно дал понять, что задача интернов — помощь лечащим врачам. А именно, справляться о самочувствии пациентов и убирать за ними судно. В редких случаях (если у него было хорошее настроение, кто-то из ушлых студентиков подсовывал ему солёную лакрицу и просто не дурил голову) для особо страждущих он мог назначить дело повышенной важности — протирать место укола спиртом. Для тех, кто мог найти без помощи гугла вену — поставить капельницу. Но даже если ты первый в списке успеваемости и тебе на роду написано быть врачом — Айзава ни для кого не делал исключений. Всех своих студентов он считал безнадёжными тупицами с интеллектом простейших, которым не доверил бы и порез бумагой. Но сегодня планеты выстроились иначе и прежде чем в ординаторской впасть в морфееву кому, из которой его не поднимет ни одна иерихонская труба, Айзава раздал указания их небольшой группе, разделив на пары. К сожалению, не фортануло — Бакуго подсунули жизнерадостного Мидорию, а значит, день уже с самого утра не задался. Хвала Всемогущему, не поставили в пару с Киришимой, которого отправили в родильное отделение. Земля ему пуховик. Впрочем, рассуждал Кацуки пока поднимался на этаж интенсивной терапии, вяло отмечая тарахтение идущего рядом Изуку, у него будет прекрасная возможность изучить врага, так сказать, в полевых условиях: выявить его фишки, ошибки, промахи и особенности, что, несомненно, потом в будущем поможет ему использовать полученную информацию против самого же Деку. — Наконец-то мы с тобой будем вместе, Кац-чан! Я так давно хотел, чтобы Айзава-сенсей нас объединил. Жду не дождусь увидеть тебя в деле. Бакуго прервал поток болтовни Мидории едва они оказались на нужном этаже. — Значит так, — ткнул он в грудь Изуку указательный перст, — будешь путаться у меня под ногами, пеняй на себя. Подмешаю тройную дозу пургенца, пронесёт так, что будет видно с орбиты Юпитера. План на сегодня следующий: я — делаю всю работу, ты — смотришь, учишься, конспектируешь, молча восхищаешься моим скиллом. Усёк, заморыш? И, не дождавшись ответной реакции, он развернулся, направившись к нужной палате. Помещение было рассчитано на шесть человек. Сюда переводили тех, кто мог похвастать стабильным состоянием после трёх дней в палате интенсивной терапии. Не успели помощники врача надеть латексные перчатки и натянуть маски, как в коридоре послышался непривычный для этого этажа гул. Окна палаты облепили восторженные лица. К ним присоединились проходящие мимо пациенты, привлечённые всеобщим оживлением. С телефонами. — Какого хуя, — нахмурился Кацуки, не понимая причину ажиотажа. У них что, намечается пенная вечеринка у бассейна? Двери палаты распахнулись. Пришлось даже прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть от яркой ауры Всемогущего, который внёс себя в скромную обитель выздоравливающих. За ним, словно за мамкой-уткой, семенили люди с камерами и громоздкими микрофонами. Новая серия «Клиники» или ремейк «Доктора Хауса»? Вблизи главный хирург всея Японии оказался ещё более внушительным. Высокий, широкоплечий. Он так и излучал доброжелательность, силу и надежность. Поговаривали, что даже через экран телевизора или монитора его аура наделяла воду в банках целебными свойствами. Насчёт мобильных телефонов слухи почему-то умалчивали. Пациенты предсказуемо оживились. Если уж их почтил присутствием сам Всемогущий — значит, выписка не за горами. Бакуго честно старался придать лицу равнодушие, хотя его внутреннее состояние было очень похоже на то нездоровое восхищение, что отражалось в огромных зелёных глазах Мидории, который, казалось, превратился в соляной столп. — Юные светила медицины, — раскатился басовитый голос хирурга. — Ваш нелёгкий путь тернист и тёмен… Далее Всемогущий ударился в пафосный монолог, суть которого заключалась в объяснении своего присутствия. А именно, посмотреть на работу интернов. — Не буду вам мешать. Делайте вид, что меня тут нет. Что осложнялось многочисленными камерами в палате и по ту сторону стекла. Не говоря уже о том количестве ватт его улыбки, от которой слезились глаза. То, что Всемогущий пришёл лично посмотреть на лучшего, чтобы потом выбрать его, Бакуго не сомневался. Значит, он выжмет эту возможность досуха. Не успел Всемогущий произнести коронное: «Plus Ultra», как Бакуго уже оказался у койки пациента, который пытался есть сам, но делал это, по мнению Кацуки, недостаточно быстро для того, кто демонстрировал стабильное состояние более трёх суток. Затолкав мычащему деду в рот еду, он грациозно переместился к следующей цели. Игнорируя недовольное повизгивание, Бакуго велел оголить самую честную часть тела для замера температуры. — Потому что задница никогда не врёт, — безапелляционно заявил он, загоняя смазанный вазелином градусник. — Можно было и нежнее, — возмутилась красная до ушей жертва ректальной процедуры. — Вы не на курорте, — рявкнул Кацуки так, что прибор измерения сердечного ритма у пациента на соседней койке опасно запищал. — Сопли вам тут никто вытирать не будет. То ли испуга, то ли из-за врождённой криворукости, один из пациентов подавился едой (не зря же Бакуго решил их сам кормить). Благодаря отменной реакции и чётким движениям кусочек недожёванной морковки успешно покинул дыхательный проход под одобрительные аплодисменты зрителей. Смена повязок, вынос трёх уток, измерение давления и прослушивание стетоскопом — и вот уже спустя менее чем пятнадцать минут осмотр и обследование всех пациентов были завершены. Бакуго мог гордиться собой. Он победно усмехался, глядя, как Мидория до сих пор торчал у третьей койки, выслушивая старческие бредни. — Браво! — провозгласил конец обхода обоих интернов Всемогущий, когда Изуку таки добрался до последнего пациента. — Вижу, Юэй до сих пор выпускает прекрасных специалистов. А теперь у меня для вас сюрприз. «Вот оно», — промелькнуло в голове Кацуки. Он представил, как вышагивает рядом со Всемогущим. К нему тянут руки, чтобы сфотографировать, взять автограф. В лицо суют микрофоны и спрашивают, какого это, стать успешным хирургом в таком юном возрасте? «Природный талант», — без лишней скромности сообщает Бакуго прессе, щурясь от вспышек фотокамер. — Дело в том, что это не просто больные, а специальные пациенты, задача которых оценивать мастерство будущих врачей. Расчехлённая преждевременно эротическая фантазия замерла. — Этого нельзя подпускать к людям, — ткнул в Бакуго тот самый с вазелиновым градусником. — Он же даже не прогрел его. Минус три балла. — Пальпация сделана слишком грубо. Минус два балла. — Минус пять за то, что провел приём Геймлиха, при том, что я мог дышать и разговаривать. Наполненная утка, которая до сих пор находилась в руках Кацуки полетела на пол, разливая всё содержимое по полу. — Да я же жизнь тебе спасал, свинота неблагодарная! — крикнул он, чувствуя, как краснеет. По итогу «проехались» по нему все без исключения «благодарные пациенты». Зато работу Деку расхваливали так, будто он, как минимум, делал им операцию по пересадке мозга (что совершенно бы не помешало), одновременно разливал коктейли и жонглировал капельничными растворами. Всемогущий похлопал по спине Изуку и обратился к камерам: — Вот так выглядит лицо будущей медицины, — заявил он, улыбаясь во все двести ватт. Довольное до усрачки лицо будущей медицины покачивало головой как китайский болванчик и в своей оскароносной речи рассыпалось в благодарности Всемогущему, матери, друзьям, преподавателям, однокашникам, словно репетировало эту речь заранее. Бакуго не знал, что хочет сделать больше, раскроить головы всем этим «пациентам» уткой или отхуярить ею самого Мидорию. Значит, он тут за неполную четверть часа успел столько сделать и вот его благодарность в виде отнятых не столько очков, сколько гордости, а Деку… Этот Деку… Делал стандартную процедуру в два раз медленнее пока трепался с больными. Зачем, если в карточке указаны диагноз, лечение и рекомендации? Всемогущий наконец-то вспомнил, что наблюдал сегодня двоих, подошёл к Кацуки и положил ему на плечо ручищу. — Малыш Бакуго, не все болезни можно вылечить лекарствами. Иногда хватает слова или минуты внимания, чтобы произошло чудо. М-да, это было вполне в его репертуаре, но лучше от этого не стало. Настолько пасть в глазах мало того, что кумира, так ещё и конопатой брокколи — от такого позора не отмоет даже полная санитарная обработка с водным раствором монохлорамина. — И не забудьте тут прибраться, — деловито указал на неприглядную лужицу палец одного из пациентов. То ли самого глупого, то ли с самым атрофированным чувством самосохранения. Впрочем, Бакуго хватило одного взгляда, чтобы тот съёжился и натянул простыню до самого носа. Может, они и оценивают интернов, но всё ещё пациенты больницы. Всемогущий оставил резолюции на всех пишущих и не пишущих поверхностях, и удалился под вспышки камер. Рядом с Бакуго вырос, светящийся в не меньше ватт главного хирурга, Мидория. — Ты был великолепен, Кац-чан! Мне до тебя так далеко. Схожу за шваброй. И, улыбнувшись, Изуку вышел в коридор, оставляя Кацуки со странным чувством будто его сейчас хорошо так наебали. Левый глаз раздражённо дёрнулся. Мало того, что выставили круглым болваном, так ещё и этот Деку решил в довесок поиздеваться. Потанцевать, так сказать, на костях поверженного врага. Не дождётся, мелкий огрызок. Вылетев следом, Бакуго твёрдым шагом направился в единственное место, куда мог намылиться Деку, а именно — в кладовую. Он рывком открыл дверь, от чего стоящий к нему спиной Мидория подпрыгнул на месте и развернулся, прижимая к себе швабру. — К-кац-чан? Что-то случилось? — его огромные зелёные глаза, казалось, заполнили всё помещение. Тяжело сопя словно бык на корриде, Кацуки ступил в кладовку и закрыл за собой дверь. Звук защёлки прозвучал в тишине как затвор пистолета. Одинокая голая лампочка мерно покачивалась у них над головами, освещая попеременно всех действующих лиц развернувшейся драмы: мопы, чистящие средства, тележку для уборки и прочий хлам. — Да, Деку, случилось. Сложив руки на груди, Бакуго опасно навис над жертвой. — Мне казалось, я утром доходчиво объяснил твою роль на сегодня. Но, видимо, не дошло, и придётся прибегнуть к более понятным методам. Мидория сглотнул. — Но, Кац-чан, я не понимаю… Палец, который утром упирался в грудь Изуку болезненно ткнулся повторно. — Что, думаешь покрутил задом перед тупыми имбицилами и всё в шоколаде — ты лучший? Обосрись, никогда, ясно?! Заруби себе на носу, — тыкал Кацуки с такой силой, что Мидория с каждым толчком отступал назад пока не упёрся спиной в полки. Жалобно звякнули бутылки. Места в кладовой на двоих (троих, учитывая тележку) было катастрофически мало. — Я. Стану. Лучшим. Приблизив лицо к Мидории так, что можно было рассмотреть даже те веснушки, которые обычно ярко не выделялись, Бакуго сделал контрольный выстрел всей пятерней: — Мне срать с колокольни, сколько там баллов спишут, я знаю, что лучше тебя и никогда не позволю такому отбросу встать у меня на пути! Только сейчас он заметил, что огромные зелёные глаза давно уже не следят за ним. Мидория зажмурился. Под натиском Кацуки с одной стороны и упирающегося в спину заполненного стеллажа он нелепо сгорбился. Его пальцы по-прежнему сжимали швабру будто единственное, что держало на ногах. — Кац-чан… — выдохнул он едва слышно. — И прекрати, блять, меня так называть! Мидория странно сморщился. В голове Бакуго что-то перемкнуло. Между злостью и раздражением влезло непрошенное беспокойство. — Деку, — он постарался придать голосу тот тон, который, согласно исследованиям ВОЗ, благотворно влияет на пожилых пациентов приемного отделения. — Что с тобой? Интенсивное потоотделение, покраснение кожного покрова, затруднённое дыхание, повышенная температура тела — все признаки ОРВИ, малярии, инфекционного мононуклеоза, холецистита, пневмонии, возможно, чего-то аутоиммунного или, на худой конец, suspice luem. Только Бакуго, он опустил глаза, не знал ни одного заболевания, что вкупе с вышеперечисленными симптомами, вызывало бы накопление крови в кавернозных телах, по-народному — стояка. — Твою ж… Мидория окончательно съехал на пол, роняя спасительную швабру. Он безуспешно пытался сдвинуть ноги, между которых так и остались Бакуго с упавшей челюстью. — Только не бей меня, — прикрыл голову руками Изуку, защищая самое ценное, что посчитал на данный момент. Оторвать взгляд от постепенно проявляющегося пятна на светло-зелёных штанах Мидории, почему-то оказалось трудно. — Ты что, из этих? Этих самых? — сипло спросил Бакуго. — Нет, нет. Прости, Кац-чан. Ты так... — Скажи ещё я виноват? О Силы, как теперь этой зелёной катастрофе возвращаться в палату? Его стояком можно же гвозди забивать! Пациенты как увидят, не избежать осложнений — все поедут обратно в операционную, если не ниже, в подвал морга. — Ты больной? Встаёт, когда тебя унижают? — перевёл наконец глаза Кацуки севернее. Мидория резко убрал руки и возмущённо посмотрел снизу, хотя краснота лица мешала серьёзно воспринимать его слова: — Нет, конечно! Кому это может понравится?! Просто, когда это Кац-чан... Он снова стыдливо опустил глаза. Соблазн выставить Деку как деграданта, не способного держать свою физиологию в штанах, был велик. Особенно перед Всемогущим. Но именно это и остановило Бакуго. Не выпускать же его в таком виде. — Для справки: ты мне омерзителен. С этими словами ступня в резиновом сланце опустилась точно на бугорок в паху Мидории. — К-кац-чан, — выдохнул шумно Изуку, неосознанно дергая бёдрами. Бакуго чуть подался вперёд, отчего давление ноги усилилось. Деку прикусил губу и тихо застонал. — Долбанный изврат, — повернул стопу Кацуки, ощущая под подошвой твёрдый выступ, — из-за тебя приходится заниматься этим. Последнее слово он особенно выделил. Изуку заскулил и попытался убрать ногу Бакуго, правда, без особого рвения. — Кац-чан, ты не мог бы… — Что? Я тебя плохо слышу. Бакуго приложил ладонь к уху, делая вид, что не может расслышать голос Мидории, который находился в считанных сантиметрах от него. Изуку запрокинул голову и, прикусив губу, промычал. Ублюдок. Ему точно нравится, как шлёпанец не совсем нежно елозит по его ублюдочному члену. Какого чёрта он вообще встал? Кто его просил? Кацуки до сих пор не мог поверить, что дрочит своему сопернику. Что не сделаешь во имя врачебной, мать его, этики. К химической вони кладовки добавился пот и мускусный запах. Бакуго перекатывался с носка на пятку, стараясь не сильно думать о том, что на подошве останутся следы. Придётся сжечь обувь. — Кац-чан, — сдавлено просипел Изуку, — я сейчас… Договорить он не успел Член под стопой дёрнулся. На лице Мидории появилось такое блаженное выражение, что в штанах Бакуго стало резко тесно. Он быстро убрал ногу. Вот теперь точно придётся сжигать шлёпанцы — ибо между уже бесстыдно раздвинутых ног Мидории красовалось позорное пятно. Бакуго развернулся, готовый вылететь из этого скопления феромонов, как можно быстрее. Хотелось оказаться подальше, чтобы не слышать, как тяжело дышит чёртов Деку, чтобы не ощущать твёрдость его члена, чтобы перед глазами не стоял внушительный бугор облачённый тканью медицинской формы. — Только не вздумай в таком виде выходить отсюда, — сообщил Кацуки двери. — Перепугаешь персонал и пациентов. Он нажал на ручку. — Кац-чан, погоди. Опять эта дурацкая кличка, раздражённо подумал Бакуго, дёргая ручку ещё раз, но та не поддалась. Словно олень в свете фар, он замер, почувствовав, как что-то неумолимо приближается. Не зря задницу называют самой честной частью тела. Она не только показывает точную температуру, но и безошибочно чует пиздец. — Деку, — осторожно произнёс Кацуки, ощущая на затылке тёплое дыхание. — Какого хера ты творишь? Паршивец, у него всё ещё стоял и нехило так тёрся о ягодицу. Что он там принял накануне? Спутал детские витамины с виагрой деда? — А как же ты? Бакуго вспыхнул. — Что я? Совсем охуел? Он попытался оттолкнуть Мидорию, ибо говнюк уже напрочь забыл, что такое личное пространство, и выбраться наконец-то из этой дрочильни — как впоследствии окрестит кладовку Бакуго, — но то ли, если кончить в тесных условиях от резинового тапка, проявляется суперсила, то ли Кацуки не так уж и сильно в глубине души и хотел пока выбираться. Он прижался лбом к прохладной двери, ощущая, как горит лицо от стыда. Теперь уже не было и речи выходить в ближайшее время отсюда пока в трусах не поутихнет. — Я могу помочь, — раздалось томное над ухом, вызывая у Бакуго табун мурашек вдоль позвоночника. — Ты же сделал для меня то же самое. — Иди на хер, — сквозь зубы прошипел Кацуки, мысленно матерясь на свой член, который с воодушевлением принял предложение. Он даже почти не захотел врезать Изуку, когда его широкие ладони по-хозяйски так легли на ягодицы. — Я знаю, тебе это неприятно. Но мы же старые друзья. «Никакие мы не друзья!» — хотелось огрызнуться Кацуки, но что-то в голосе Мидории заставило его прикусить язык. Когда он успел так измениться? Или Деку всегда был таким? Он думал, что привык уже к вечному «Кац-чан», но слышать его здесь, голосом от которого поджимались пальцы ног, было непривычно и подозрительно приятно. Кацуки слегка повернул голову, чтобы убедиться, что похабное предложение исходит не иначе как от Деку. Того самого, что постоянно что-то бормочет себе под нос, глупо лыбытся и рвёт жопу ради других. Видимо, трёхсекундное молчание Изуку расценил по-своему, и пока Бакуго рефлексировал, его штаны будто сами сползли до колен. Он облегчённо выдохнул, почувствовав, как долгожданно высвобожденный член потёрся о дверь, оставляя на ней прозрачный след, но тут же вспомнил другие обстоятельства. Например, запертую кладовку и Мидорию, мать его, Изуку прямо позади себя в совсем недвусмысленной позе. — Только попробуй засунуть в меня член, — грозно сообщил он висящему перед носом графику уборки, — будешь ссать по-бабьи до конца своей никчёмной жизни. — Что ты, даже в мыслях не было, — уверил позади Мидория. — Ага, расскажи это своему дружку. Который, казалось, при одном упоминании о своей персоне стал ещё больше. Извращенец. — Есть много способов доставить и получить удовольствие, не прибегая к анальной пенетрации. Видите, извращенец же. — Ладно, только давай побыстрей, у нас ещё сегодня много работы, — ответил Кацуки, классически скрывая нервозность за хамством. Он пока не мог даже представить, что сделает Изуку. Он же говорил про член, но мало ли этому придурку захочется всунуть ему в зад ручку швабры. С таким чересчур самоуверенным и нагловатым Мидорией Кацуки не был знаком и пока не выстроил выгодную стратегию общения с подобным себе типом. Изуку больше навалился сверху, окончательно вжимая Бакуго в дверь. — Просто расслабься. Обещаю, всё будет хорошо. Послышалось как что-то открылось и спустя несколько секунд пальцы с прохладной субстанцией мягко коснулось внутренней стороны бёдер Кацуки. — Что это ещё? — Вазелин. — Всегда носишь его с собой? — На всякий случай. Мало ли. «Мало ли понадобиться кого-нибудь отодрать в хозяйственном помещении». Практичный малый. — Сожми немного бёдра, Кац-чан. Он послушно сдвинул стопы. Между ног просунулись пальцы Изуку, смазывая кожу будто он собрался запекать Бакуго с хрустящей корочкой. Напоследок Мидория щедро мазнул между ягодиц. Полушария сжались от прохладного прикосновения в районе ануса. Зашуршала одежда. В детстве родители Кацуки водили его в парк аттракционов. Он перепробовал все самые экстремальные вертушки, подъёмники карусели, какие только были. Чем быстрее — тем лучше. Родителям приходилось уговаривать смотрителей разрешить сопливому ребёнку кататься на серьёзных аттракционах, до которых он не дорос. И вот, сидя в кабинке, пока карусель заполнялась другими желающими испытать удар адреналина и эндорфинов, Кацуки болтал ножками в воздухе, с нетерпением ожидая звукового сигнала, возвещающего о том, что ему предстоят самые охуетельные три минуты в жизни. Он вдруг вспомнил это ощущение пока ждал со сведёнными ногами и крепким стояком, что же сделает Мидория в ближайшие три минуты. На бёдра легли крупные ладони, что-то влажное и горячее коснулось его ног под задницей. — Готов? — Да давай уже быстрее, — прошипел Бакуго, радуясь, что Мидория не может видеть его лица. Член легко просунулся между ног прямо под яйцами, приподнимая их. Кацуки шумно выдохнул. Мидория остановился. Он крепко прижался к спине Бакуго и двинул бёдрами назад, оставляя головку. — Сожми крепче, — прошептал Мидория в ухо, и Кацуки едва не застонал в голос. Он больше свёл ноги, когда член снова скользнул вперёд до яичек, вернулся назад. И снова. И снова. Развратно-поступательные движения Деку участились. Бакуго первоначально предположил, что Мидория будет неуверенно осваивать новую территорию, однако, к его удивлению, Изуку совершенно не собирался размениваться на долгие прелюдии. Крепко держа Кацуки, он быстро и чётко буквально вдалбливался в плотно сжатые ноги Кацуки, и, судя по коротким постанываниям, ловил невьебический кайф. Бакуго сам не понял, когда начал беззастенчиво подмахиваться навстречу бёдрам Мидории. Одной рукой он всё ещё сжимал дверную ручку (минуту назад, чтобы выйти отсюда и сейчас, чтобы удержаться на ногах), второй двигал по напряженному члену, который скользил при каждом толчке по холодной и мокрой от смазки двери, словно заправский фигурист. Стойкий запах мускуса, пота, звуки шлепков о кожу, каждый раз как их бёдра соприкасались — они будто реально трахались. Бакуго казалось, он уже ощущал, как член Мидории размашисто двигается в его узкой дырке, растягивая тугие мышцы под аккомпанемент «Кац-чан» где-то между лопаток. И всё ниже копчика сладостно сжималось от одной этой постыдной мысли. Вдруг рука Изуку ловко переместилась под футболку Бакуго. Короткие ногти прочертили вдоль впалого живота. Мышцы сократились от приятного, щекочущего прикосновения. Кацуки прикусил губу и промычал что-то нечленораздельное, когда мозолистые подушечки потянули острый твёрдый сосок. Переместились ко второму. — Ты такой чувствительный, Кац-чан. Мокрый от пота лоб прижался к графику уборки. Его никто никогда не касался так. Пальцы Мидории умело играли по телу, как по струнам. Безошибочно знали, как сорвать с Кацуки остатки самообладания. Ручка двери резко дёрнулась. Где-то далеко за пределами кладовки кто-то настойчиво и нагло стучал в дверь, но это было будто в другой жизни Кацуки, до той в которой он дрочил Деку, а затем тот захотел добавки. За дверью раздавались голоса, разобрать которые Бакуго не мог. Ручка дёрнулась повторно, а затем ещё раз. Дверь сейчас откроют, лениво проползло в голове Кацуки, их увидят. Вся больница станет свидетелем, того, как его имеет Мидория Изуку, и как остервенело дрочит себе Бакуго будто завтра никогда не наступит. Вот это будет зрелище. Их точно выпрут из клиники, прощай, карьера. Он понял, что кончит только от осознания неизбежного конца. Впившиеся в бедро Бакуго пальцы, сжали кожу сильнее, в перспективе оставляя синяки. Изуку достал руку из-под футболки Кацуки, вызывая у того разочарованный вдох. — Давай, Каччан. Ещё немного, не расслабляйся, — повторял Мидория, толкаясь бёдрами. Бакуго послушно стиснул уже едва державшие его ноги. Шею опалило горячее дыхание и в смазанный анус проник палец. Кацуки, не сдержавшись, протяжно застонал: — Бля-я... Губы впечатались во влажную от дыхания дверь. Член в руке дёрнулся, выплёскивая сперму. Бакуго прикрыл глаза, позволяя оргазму проникнуть в каждую клеточку тела. Он до боли продолжал тереть покрасневшую кожу, выжимая из себя всё, чувствуя, как между бёдер всё слиплось от вазелина, смазки и спермы Изуку. Мидория, тяжело дыша, уронил голову ему на плечо. Он потёрся уже мягким членом о ягодицы Бакуго. До полноценного массажа простаты они не дошли, а Кацуки уже ощущал себя затраханным по самую макушку. — Ты как? — осторожно поинтересовался Мидория. Он натянул штаны и сейчас выглядел почти как ни в чём не бывало, если бы не пунцовый цвет лица и бледное пятно на штанах. Бакуго медленно повернулся. Пальцы, которые всё это время сжимали ручку как мать родную, не слушались. Он устало опёрся спиной о дверь. Едкий комментарий так и остался на языке. Он слишком устал. В горле пересохло, а его внешний вид… Что ж. Одно хорошо — он точно никого не спугнёт стояком. Пока он находился в прострации, Изуку отработанным движением вылил на перед футболки и штанов какое-то пахучее средство, что взял с ближайшей полки. Затем он достал влажные салфетки и протянул их Бакуго. Кацуки смотрел на виновато-улыбающееся лицо и в душе у него появилось что-то напоминающее уважение к этому нелепому ботанику. Пробормотав благодарность, он вытерся и, поморщившись, натянул штаны с бельём на законное место. — Я что-нибудь придумаю, Кац-чан. Не волнуйся, никто не зайдёт сюда. — Замётано, — собственный хриплый голос показался Кацуки чужим. Он должен был ещё что-то сказать. По крайней мере Мидория будто ожидал, топчась на месте. — Это ничего не меняет между нами, — произнёс Бакуго. — Твоё существование до сих пор меня бесит. Ты ничтожество, которому я никогда не уступлю, понял, Деку? К его неудовольствию Мидория нисколько не стушевался: — Я бы удивился, скажи ты иное. Бакуго поджал губы. С таким Изуку он не привык иметь дело. Он выглядел как прежде, но появилось в нём что-то такое, от чего пульс становился чуть быстрее, а ладони покрывались тонким слоем пота. — Ну, я пошёл? Бакуго медленно кивнул, но от двери не отлепился. — Расскажешь кому-нибудь и пожалеешь, что родился на свет. Он не сомневался, что Мидория, разумеется, не проболтается, но чуть пошатнувшийся недвусмысленными позами, звуками и реакциями авторитет нужно было срочно реабилитировать. — Я понял, Кац-чан, — примирительно поднял руки Мидория. — Скажу, что мы искали инвентарь и случайно опрокинули тележку, вот и задержались. В руках Изуку вновь оказалась та самая швабра, с которой Бакуго застукал его с самого начала. Он захватил ведро и кинул туда чистящие средства. Кацуки вежливо отодвинулся, пропуская Мидорию. Убирая шпингалет, он мысленно дал себе затрещину — если бы вовремя вспомнил, что сам же запер их здесь, всех этих, попахивающих гейством, действий можно было избежать. И пока он предпочитал игнорировать ехидный голосок, твердящий обратное. Не успел Мидория сделать шаг из кладовки, как Бакуго схватил его за шиворот и резко подтянул к себе. — И только попробуй ещё раз кончить на меня. Лишь когда последнее слово слетело с губ, до Кацуки дошёл смысл. Но было поздно. Поезд ушёл, прихватив с собой остатки некогда великой гордости, и Бакуго пришлось задействовать все резервы и выдержать удивлённый взгляд Мидории с каменным лицом, молясь всем святым, чтобы тот вырезал из памяти предыдущие три секунды жизни. На его счастье, Изуку молча кивнул. Бакуго разжал руку. — Увидимся, Кац-чан. Подождав для приличия несколько минут, он прихватил с собой, не зная зачем, губку для мытья посуды и покинул злополучную кладовку. Как Деку и пообещал, он что-то наплёл персоналу, у которого были вопросы, где они шароёбились добрых сорок минут и, почему не открывали дверь в складское помещение. — Ручку заклинило, — соврал Мидория так искренне, что Кацуки готов был поклясться в правдивости его слов. На следующий день в назначенное время в назначенном месте интерны традиционно сгрузились под перечёркнутой сигаретой. Бакуго сделал затяжку и выдохнул в сторону плотный ароматный дым. — Думаю, стоит вас поздравить. Он скосил глаза на Тодороки. —А? Ты о чём? — Про вас с Мидорией, — невозмутимо пояснил Шото, не замечая, как краска мгновенно отхлынула от лица Кацуки. — Уверен, что волновались с непривычки. Всё-таки в первый раз. — Кто рассказал? — только и мог хрипло произнести Бакуго, сжимая электронку так, что пластик затрещал. — Мидория. Он особенно тебя выделил. Кацуки некоторое время пытался прочесть на лице Тодороки хоть намёк на то, что сейчас апрель, а не середина ноября. Или что это пранк. Но, зная Шото, максимум его изобретательного ума хватило бы на то, чтобы пойти домой в бахилах. Причём, совершенно не намеренно. — Привет, Кац-чан, Тодороки-кун! Мимо них в сторону главного входа прошёл Изуку, видимо, с друзьями, имена которых Бакуго не соизволил запомнить за пять лет обучения в Юэй: очкастый дылда и круглолицая девчонка. — И что, он подробно всё рассказал? — В достаточно ярких красках. — И про вазелин? — И про вазелин. Сказал, что не терпится повторить. Сломанная электронка упала на асфальт. Окна больницы задребезжали от раздавшегося на весь двор громогласного: «Деку! Я убью тебя!» Проводив взглядом улетевшего на реактивной тяге друга, Тодороки поднял нерабочий девайс и, покрутив его, выбросил в урну. Всё-таки не зря Бакуго в начале списка успеваемости — провести качественный осмотр всей палаты за пятнадцать минут в присутствии Всемогущего сможет далеко не каждый.
