Солнце, огонь и храм

      В Западном порту всё серое. Трупы на дорогах давно высохли и засыпаны серым пеплом, не приглядываешься — не заметишь. Серые окна. В известняк стен забился пепел и они серые в тёмно-серых пятнах, как кошки. Ал села на центральной площади, но пока летела, видела и разбитый снарядами порт, и взорванную газостанцию, от которой тянулся широкий чёрный язык пожарища, и опоры моста, и осыпавшийся в обмелевшую реку мост. В акватории порта стояли остовы кораблей с порванными парусами. Около берега торчали какие-то палки с обрывками тряпок, ах вот что это — мачты затонувших кораблей.        Летучка мягко села на брусчатку площади. Вокруг взметнулась серая пыль.        Ал ожидала, что тут будет так же беззвучно и безветренно, как на БЗ.       Но ветер здесь был. Море плескалось о берег, о корабли. Где-то что-то скрипело. С шуршанием ползла по брусчатке пустая бумажная упаковка.        Ал посидела, рассматривая на линзе снимки с воздуха. наложила карту, отметила крестиками разрушенные здания. Администрация города разрушена, институт географии нет. Здание порта разрушено, музей географических открытий — нет. Корабельный док разрушен, жилые районы нетронуты. Они знали, что разрушать. Змей был прав. Всё было тщательно спланировано. Они знали, кого убивают.        До института географии двадцать минут пешком. Проходя мимо трупа, Ал присела и рассмотрела полуистлевшее тело. Ей никогда не было ни страшно, ни противно смотреть на смерть и страдания. Но раньше это было мучительно, а сейчас — нет, потому что теперь она знает, что делать.        В институте было тихо и даже не пыльно, если отойти подальше от северных окон, выбитых взрывом в порту. В институте был цвет. Солнце почти уютно светило сквозь пыльные окна и освещало карты, картины, таблицы и двери будто-бы-закатным светом.        В библиотеке, правда, было темно, но Ал нашла газ и газовую лампу. Кивнула табличке «газовое освещение в библиотеке строго запрещено» со странной смесью уважения к правилу, важному и умершему не своей смертью, и возможностью попрать правила библиотек, которые она соблюдала двадцать лет подряд.        Эта библиотека была гораздо больше городской художественной библиотеки Города-Острова, и это была научная библиотека, в которой посетитель не имел права ходить между стеллажами и должен искать информацию в каталоге, а потом подходить с карточками к библиотекарям.        Но это была настоящая библиотека. Осколок той далёкой жизни, в которой всё было благополучно, а она была несчастна. Пять лет назад она каждый день приходила в книгохранилище, искала книги на стеллажах, заполняла формуляры, подклеивала корешки в рекреационный день, принимала периодику, проводила сверки (брр, сверки! Ежегодная неделя сбитых ног, пыли в носу, крика заведующей, выпученных глаз напарницы, полуобвинений «это ты её ставила последний раз» и мыслей «даже библиотекарь из меня так себе».). Смешно. Призрак сверки пугал её больше, чем симуляция нейропротезирования глаза, к которой она не успевает подготовиться нихрена.        Трупов в библиотеке не было.  Фенька волновался за неё, каждые полчаса мурлыкал на ушко какую-нибудь ерунду. Ал за себя нисколько не волновалась, но ей было до слёз приятно.        Собрала атласы БЗ и Валя, свернула парочку больших карт СВГ и уже в коридоре увидела плакат-учебное пособие «виды обнажений» где были нарисованы каналы, канавы и прочие выходы горных пород. Сняла его со стены, положила на пол, разделась и сфотографировалась на нём. Увидела узкую полоску рыжего света, подтащила карту туда, и получилось ещё лучше, полоска проходит ровно посередине тела.        «Если бы не Фенька, никогда бы не смогла почувствовать, что я не старая тётенька с сединой, а опытная самка с поджарым и сильным телом.»       По плану на следующий день Алания собиралась пройтись по художественным галереям Порта. Основа плана была в том, чтобы сделать всё в одном месте и не углубляться в старую жизнь и старую боль. Но здесь, за морем, всё чувствовалось по-другому. Алания знала, что в Центре художественных галерей больше, и выходя из библиотеки, Алании было очевидно, надо лететь в Центр.        В Центре она весь день занималась вандализмом и думала об искусстве. О настоящем искусстве — сложном, экспериментальном, непонятном людям без образования, построенном на огромном массиве накопленного человечеством знания. И о «ненастоящем» искусстве, где изображено обыденное или пафосное, но вызывающее отклик у всех смотрящих спустя века. В детстве все думали над вопросами вроде «что бы я взял с собой на необитаемый остров». Теперь вот вопрос — «если бы можно было показать инопланетянину одно-единственное произведение искусства, что бы ты показал?» Оказывается — показывать хотелось совсем не шедевры.       Вспомнилось вдруг — на Острове, в админке, хранятся картины того художника-аутиста. Там парк, там лето, там воскресенье, там — то, что Алания хотела бы рассказать о них.        До этого было понятно, что единственное место, куда она в самом деле ни за что не полетит — это её родина. А сейчас её тянуло дальше на юг, в Город-Остров, и больше не было больно, не было страшно увидеть разруху, и казалось теперь очевидным, что она обязана изъять оттуда то, что должно быть сохранено.        «Я — библиотекарь. Я храню то что должно.»       — Фрр, ты щас где, — профырчал в ухо Фенька.       — Я лечу на Остров, — так же промурчала Алания, и услышала молчание. — Привезти тебе оттуда какой-нибудь сувенир?        — Да нет… Я же не оттуда, — растерянно ответил Фенька. — Проверь, что там в монастыре, вдруг там всё ещё жизнь, а ты на вражеской летучке. Почему ты туда летишь?       Алания летела, рассказывала всю эту пафосную чушь про библиотекарей и слышала как Фенька ею гордится.        В монастыре все были мертвы, но умерли они не от голода. Они сидели в одной большой зале, на середине стола стоял большой графин, и возле каждого — свой бокал.        Только этим трупам было не два года, а несколько месяцев.        У нескольких на руках — трупы младенцев.        Два года назад, — думала Алания, —  мы выжили и сбежали, ни разу не попытавшись никому помочь. И всё это время здесь были люди. Неприятные люди, с которыми мы не хотели сотрудничать, но люди, которые могли хоть немного изменить этот пепельный мир к лучшему.        Может быть, может быть — где-то всё ещё остались живые люди. Алания вдруг поняла, что всё это время она не хотела ничего знать о выживших просто потому что она не любит общаться с чужими людьми. Она кое-как вписалась в Админку — но сейчас она бы туда не вписалась, и ей не нравились ни корабелы, ни богема, ни рыбаки — никто из тех, кто выжил тогда на Острове. Но теперь до неё дошла и вторая мысль — она не обязана опекать их всех. В конце концов, это будут взрослые люди, которые должны уж уметь принимать решения, если выжили до сих пор.       Её часть ответственности, то, за что она в ответе перед собой — это вылечить их. Вылечить их до того состояния, в котором больные изможденные люди становятся взрослыми ответственными людьми. Это в её силах, и она хочет этого. Лечить! На Ультиме годами готовятся к колонизации, все понимают что на другой планете будут и травмы, и инфекции, и недоступность мгновенной помощи. Все пытаются сохранить мастерство и знания, но всё, что им остаётся — это симуляции, возрастная терапия, редкие травмы и усовершенствование чипов.         Ей все обзавидуются, включая профессоров, если она скажет что у неё есть возможность лечить настоящих больных людей.  Ей дадут лекарства и оборудование и время в операционных. Над сложными случаями будут работать лучшие врачи Ультимы. Вот что будет, если она найдёт живых.        И тут у неё возникла ещё одна мысль. Пылевые тучи и мёртвые растения на Близнеце и всё та же ультимская проблема невозможности протестировать оборудование для терраформирования. Наверняка в резерве колонизации есть установки, способные очищать почву, воздух, воду. Наверняка их никто толком не тестировал в полевых условиях. Наверняка можно будет договориться и попробовать очистить — ну вот хоть маленький, обособленный Город-Остров. Если очистить его, то выживших жителей СВГ или первых оккенов можно будет привезти на Остров. Здесь будет свежий воздух и жилые дома со всеми удобствами.        Ал чувствовала, как будто она сделала последний стежок, сшивая края зияющей раны.