Либрация

🌗🌗🌗

      В астрономии есть такое понятие, как «либрация», что означает медленное колебание или раскачивание спутника, наблюдаемое с поверхности тела, вокруг которого он вращается. В нашем с вами случае таким спутником, разумеется, является Луна — учёные, наблюдая за характерным пепельным диском, отмечают разные виды либрации: по долготе, широте, суточную и физическую. К чему я всё это рассказываю? К тому, что и сам нахожусь в неком раскачивании.       Психологи зовут такое состояние эмоциональными качелями, но мне, человеку, что любит изучать космос, больше нравится термин, о котором я говорил выше. И причиной моей персональной либрации является Чон Чонгук — рок-звезда, пахнущая сандалом и фиалками. Думаете, я ненормальный и схожу с ума от знаменитости? Я-то, может, и схожу, но с этим известным восходящим солнцем знаком лично. Да, я называю его именно солнцем, потому что только Чонгук освещает мой путь, только Чонгук согревает, только Чонгук выгоняет слёзы из моих глаз, когда я смотрю его выступления по телевизору. И только Чонгук так умело растворяется во тьме ночи, как известное всем нам светило. Является утром, улыбается мне, излучает тепло, а затем, когда налетают тучи (его менеджеры, конечно) — исчезает на весь остаток дня и всю ночь. И так по кругу.       Чон Чонгук мой сводный брат. И я люблю его так сильно, так нелепо… Думаю об этом человеке все двадцать пять часов в сутки и восемь дней в неделю, жду наших встреч каждый раз, но он появляется всё реже и реже. Говорит, что работы много, остаётся в арендованной квартире, которая ближе к офису его продюсера и звукозаписывающей студии, а об отчем доме забывает. Родителей у нас давно нет — погибли, когда я был ещё совсем несмышлёным подростком, потому Чон оформил опеку и воспитывал меня, балбеса, что с каждым днём влюблялся в него сильнее и сильнее.       Так при чём тут эмоциональные качели, спросите вы? Казалось бы, всё прозрачно: я влюблён, Чонгук в работе, ан нет. Мой сводный брат тоже питает ко мне совсем не братские чувства, потому и сбегает постоянно, не желая давать волю нашей страсти. Боится. Понимаю. Сам прошёл через кризис ориентации, а потом ещё один кризис принятия любви к родному человеку… Но я не вижу в нём брата, никогда не видел! Отец мой женился на его матери, когда я уже проходил через пубертатный период, и я быстро понял, что породниться нам, как братья, не получится. Чонгук растопил моё сердце, как Герда в сказке «Снежная королева». Спас от самобичевания, что весьма присуще подросткам, как та самая героиня когда-то спасла Кая. А потом, поняв, что всё у нас идёт не в ту сторону, решил слиться. Очень «по-взрослому».       Я не корю его за это, но и жить в подвесном состоянии не хочу — очень уж тяжело наблюдать за его движениями, когда, заглянув домой утром, он скользит по кухне и готовит для меня аппетитные сырники или овсяную кашу с хурмой на завтрак. После полезной тёмно-коричневой хурмы немного вяжет во рту, и я морщусь, жалуюсь, а он смеётся звонко и треплет меня по моим светло-русым окрашенным волосам.       А уж как тяжко смотреть его выступления, на которых всё внимание Чонгук дарит публике… Ревную дико. Потом лезу в соцсети, вижу его сторис со стаффом или другими звёздами, снова бешусь, после чего валяюсь грустной воблой в своей комнате, включив проектор звёздного неба — его подарил мне Чон. Сказал, что это лишь маленький презент любителю космоса, а на самом деле этот самый любитель достоин всей вселенной. Я пищал тогда, побежал сразу же включать, а потом долго-долго лежал, задрав голову вверх, и любовался созвездиями на потолке своей спальни.       Сейчас за окном зима, у Чонгука тур по стране, а я медленно умираю без тепла своего личного Солнца. Он звонит каждый вечер, голос его уставший, но добрый… Говорит, что скучает, а я отвечаю, что ненавижу его гастроли. Обещает привезти что-нибудь необычное, а в один из дней сообщает, что уже купил для меня подарок. Я жду его с большим нетерпением, зачёркиваю дни жирными красными крестиками на календаре, который сам повесил на холодильник. По утрам жарю себе яичницу, скучаю по его каше с хурмой, после чего грустно плетусь на учёбу — у меня первый курс универа и ненависть к холодам. Приходится кутаться в тёплые свитера, натягивать на себя шапки-рукавицы и зимние ботинки, а потом шаркать по заснеженным дорожкам бульваров, которые тоже напоминают о нём.       Когда-то он здесь учил меня кататься на велосипеде. Я был неуклюжим, неловким, но Чон говорил, что всё получится, что нужно приложить самую малость усилий… Он верил в меня, сейчас тоже верит, а ещё сам прилагает далеко не малость усилий для того, чтобы достичь вершин. И я горжусь им! Ревную, но горжусь, а ещё пишу в дневнике стихи, которые надеюсь зачитать ему когда-то…       Холод декабря окольцовывает тело,       Сердце не горит, но тлеет по сей день.       Солнце, ты скажи, ну разве это дело?       Так сбегать, скрываться, словно тень.       Ты — тепло, ты — свет, ты — страх и боль.       Понимаю чувства, знаю, это сложно.       Но откройся, не держи контроль.       Ты давным-давно во мне подкожно.       Я включаю космос и вдыхаю запах:       Пахнет лишь тобой моя футболка.       Знал бы только о каких масштабах       Я мечтаю и кладу в душе́ на полку.       Солнце, я прошу тебя: свети.       Согревай меня и будь чуть ближе.       Понял уж давно, что все пути       Лишь к тебе, да и к твоим афишам…       Не таи в себе всё то, что гложет.       Умоляю, посмотри другим ты взглядом.       Обещаю! Вместе — точно сможем.       И навечно будем, солнце, рядом.       О, да. Я тот ещё романтик, не скрою. К тому же, неплохо умею рисовать, потому в моей полке над столом целая папка его портретов. Не показываю их, не хвастаюсь… Знаю, что его и так закидывают рисунками и другими подарками фанаты. И Чонгук улыбается каждому из них, болтает на фанмитах, держит за руки. Снова болит где-то за рёбрами. Знаю, это его работа, но… Что делать мне, влюблённому младшему сводному брату? И как повлиять на то, чтобы он тоже наконец открылся, а не смотрел загнанным кроликом, когда я выхожу из душа и вышагиваю по кухне? После такого у Чонгука всегда, как по взмаху волшебной палочки, появляются срочные дела. Он уезжает, а глубоко за полночь молча отправляет мне песни в мессенджер. Я слушаю их и разбираю по крупицам, вникаю в каждую строчку, ищу какой-то скрытый посыл и, знаете, чаще всего нахожу.

🌗🌗🌗

— Как ты, заяц? — Чонгук набирает мне из очередного города в один из вечеров. — Спалил курицу — это всё, что тебе нужно знать о моём несостоявшемся ужине! — отвечаю я, попутно устраняя последствия. — В холодильнике, как специально, пустота и даже ни одной повесившейся мыши, которую можно было бы зажарить. — Сам цел? — переживает Чон. Его тон меняется буквально в секунду, в голосе слышу нотки тревоги. — Ожоги? — Нет, я-то окей, но курица беспощадно уничтожена огнём. — Тогда ладно, — выдыхает он, — закажи доставку, не сиди голодным, — находит ещё один повод для волнений. — К чёрту, настрой уже не тот. Завтра утром поем в университетской столовке. — Знаю, тебя невозможно переубедить, потому даже пытаться не буду. Как в целом дела? Как учёба? Я соскучился, заяц. — Я тоже соскучился, — закусываю губу, прислоняюсь спиной к холодильнику и игнорирую вопрос об учёбе — с ней всегда порядок. — Ещё пять дней. — Да, всего каких-то пять дней, а потом я вернусь и лично приготовлю тебе эту злосчастную курицу! Не эту, конечно, другую, ну… Ты понял.       Смеюсь. Он такой забавный со мной, совсем не такой, как с другими… Иногда мне кажется, что в Чонгуке живёт несколько личностей: ответственный и беспринципный, когда дело касается работы; весёлый и вечно влюблённый в публику, когда выступает; тихий и милый, а ещё безумно заботливый — со мной.       Серьёзно, его забота не знает предела, потому, разговаривая по телефону, он попутно шарит по доставкам Сеула и заказывает мне на ужин две порции курицы в соусе терияки и лапшу с овощами. Узнаю́ я об этом уже позже — когда курьер звонит в дверь. Качаю головой, пишу Чону смс с одним лишь словом «засранец», но с удовольствием и большим аппетитом поглощаю еду.       «Люблю же. Не мог оставить тебя голодным».       На его ответное сообщение я смотрю добрый час перед сном, пока по стенам и потолку моей комнаты переливаются космические огни, а за окном мирно падает снег крупными хлопьями. Мне так надоело, если честно, что он играет роль лучшего брата… Думает, наверное, что может заменить мне родню, но это не так работает. Вижу ведь его взгляды, вижу… Он смотрит так, будто внутри сожженная душа; будто дотронься он до меня — и жди беды; будто наше друг к другу влечение является чем-то совершенно ненормальным. Может, и вы так считаете? Вот только Чонгук мне отнюдь не родственник. Он мне по сути никто, и пусть это звучит грубо. Да только сам «брат» так не думает. Продолжает сбегать и раскачивать меня, как Луну качает в либрации, а потом снова и снова делать вид, что ничего не было, что всё нормально, что ничего мы друг к другу не чувствуем… Бред. Какой же бред! И как из всего этого продвинуться хоть на шаг — загадка. Самая тяжёлая головоломка из всех, которые мне когда-либо приходилось решать.

🌗🌗🌗

— Тэхён! Я вернулся! — именно эти слова я слышу через пять дней и не верю своим ушам. Кажется, прошла целая вечность, и я едва ли не превратился в старичка. Старичка, что по-прежнему ждёт своего кумира с гастролей. — Эй, ты где, заяц?       Выбегаю из комнаты и бросаюсь ему на шею. Не успел даже одеться толком — на мне лишь удлинённая футболка цвета барвинок, под которой бельё. Я босой; с мокрыми волосами, с которых на пол скользят кристальные капли; и счастливый. От Чона, как всегда, пахнет сандалом и фиалками, и я тяну этот запах носом так сильно, что начинает кружиться голова. Он обнимает меня за талию, а я ловлю каждое из прикосновений и едва не душу его — так рад долгожданному приезду! — Эй, полегче, — смеётся Чонгук, даже немного закашливается после моих крепких объятий. — Погубишь старика раньше времени! — Какой ты старик?! — возмущаюсь я. — На тебя равняются миллионы! — Ладно, давай только не о работе, — просит он, потому что устал от этой темы, и я его понимаю. — Я с подарками, как и обещал!       И он достаёт из пакета сырую курицу. Я хохочу, говорю, что это самый лучший подарок, потому что, кому ещё звезда мирового уровня притащит пакет с куриной тушкой? Однако этим, конечно же, не ограничивается, и Чонгук выуживает из чемодана небольшую белую коробку, перевязанную фиолетовой лентой. — Я помню, тебе нравятся мои духи, — вручая презент, проговаривает он, — такие же брать не стал, отыскал нечто получше. — Куда уж лучше? — не верю я, но коробку открываю и ахаю. Внутри потрясающей красоты флакон моего любимого сиреневого цвета. На самом стекле и крышке сидят хрустальные бабочки в тон, но выглядят, словно живые. Чувство, будто вот-вот взмахнут крылышками и упорхнут в неведомые дали. — Вау… — Запах фиалок, всё как ты любишь, — отмечает Чонгук, когда я вдыхаю приятный аромат. — Лимитированная серия с ягодными нотами: ежевикой и клубникой. Сладкие, но не приторные.       Я слышал о выпуске этих духов и мечтал заполучить хотя бы пробник, потому что даже по описанию они показались мне восхитительными, но Чонгук каким-то чудом выкупил целый флакон. Ох, да, мой сводный брат рок-звезда, потому ему открыты практически все двери.       Я сердечно благодарю его за сей подарок, отношу его к себе в комнату, а потом мы вместе готовим курицу, как и договаривались. Неспешно ужинаем, после чего Чон отправляется в душ, а я меняю постельное бельё в его комнате. В спальне он появляется через минут двадцать, обтирает волосы полотенцем и застывает — не ожидал меня здесь увидеть. — Я уже закончил, — сообщаю я, показывая на постель. — Застелил твоё любимое. — Спасибо, — мягко улыбается он и с блаженством плюхается на кровать. — Я скучал по дому и по тебе. Останешься со мной, пока не засну?       Кажется, мы оба замираем от этого предложения. В мою грудь будто проник ветер — он шелестит там, обдувает все внутренности, что колышатся, а Чонгук… Он, как по мне, сам не ожидал от себя такого, но после вкусного ужина и приятного душа организм так расслабился, что даже голова соображает слишком долго, а слова опережают здравый смысл. — Я останусь, — отвечаю и тут же ныряю под одеяло. — Расскажу тебе сказку, если захочешь. — О, слышали бы это мои фанаты, — посмеивается Чон, тоже устраиваясь поудобнее. — Известная рок-звезда, собирающая стадионы, слушает сказки перед сном… Хотя, в твоём исполнении было бы прекрасно всё. — Он случайно касается моего плеча своим, и в этом вроде нет ничего такого, ведь ещё недавно мы крепко обнимались, стоя на пороге, но сейчас наши нервы натянуты струнами, потому каждое прикосновение ощущается особо остро. — Извини. — Всё в порядке. — Я поворачиваюсь набок — лицом к Чону. — Расскажешь что-нибудь интересное? — Могу рассказать, как Хосок потерялся в аэропорту, и стафф едва не сошёл с ума, потому что искать его пришлось очень долго — мы даже думали подключать полицию.       Хосок — гитарист, с которым работает Чонгук. Он весёлый, умный, но порой неуклюжий, вот и теряется то там, то тут. В этот раз, как рассказывает Чон, Хо засмотрелся на взлетающие самолёты — будто не видел ни разу, вот и отстал от остальных. Потом побрёл в противоположную сторону, но совсем не паниковал, будучи уверенным, что его найдут. — Почему же вы ему не позвонили? — недоумеваю я. — В том и дело, что звонили, но у него был выключен звук на телефоне, — отвечает Чонгук, а я слушаю внимательно и ловлю каждый миг, каждый взмах ресниц, каждый взгляд в мою сторону. Всё это режет без ножа, но я всё равно рад, что он сейчас здесь, со мной. — Этот чудик успел познакомиться с каким-то индусом в аэропорту, и они общались на ломанном английском. Тот мужчина подарил Хосоку упаковку острых приправ, захотев поблагодарить за добрую беседу, и весь наш стафф, решив на следующий день добавить пряности в еду, слёг потом с болью в животе. Не думаю, что там было что-то плохое, просто непривычное. — И ты слёг? — взволнованно спрашиваю я, приподнимаясь. — Как сейчас? Всё в порядке? Тебя осмотрел врач? Может, надо было сдать анализы? — Не тараторь, заяц, — улыбается Чон и укладывает меня обратно. — Я не ел ничего с этой приправой, переживать не о чем.       Я выдыхаю и успокаиваюсь. Беру с него обещание не есть ничего подозрительного на гастролях. Чон клянётся, что не станет пробовать столь необычную пищу, и я ему верю.       Мы болтаем ещё около получаса, после чего нас обоих начинает клонить в сон. У него был долгий перелёт, а я сегодня встал очень рано, чтобы дополнительно подготовиться к учёбе. И мы засыпаем в его комнате — совершенно нет сил переходить к себе, а утром… Утром, только открыв глаза, пугаемся и дёргаемся, обнаружив себя в объятиях друг друга. — Кхм… Извини, — заговаривает Чонгук, а я позорно чувствую своё возбуждение. Да, по утрам такое случается, а уж в случае, когда ты спишь со своей любовью в одной постели… — Эээ, мне нужно в душ, но ты можешь пойти первым. — Нет, я готов пропустить тебя, иди сам. — Мне нужно оттянуть время, чтобы избавиться от своей проблемы. Не вставать же мне со стояком перед ним! — Да ладно, мне не нужно никуда спешить, а тебе сегодня на учёбу, иди ты, — настаивает на своём Чон. Подождите… А вдруг у него такая же проблема? — Я решил прогулять сегодня, — придумываю на ходу я, — видишь ли, ты не так часто бываешь дома, а потому я лучше проведу этот день с тобой. Однако комната твоя, душ тоже твой, потому ты можешь воспользоваться им первый. — Тэхён! — Чонгук приподнимается и нависает надо мной. Сердце моё крошечное сейчас точно выскочит наружу, не выдержит… — Тэхён, я смотрел твоё расписание, там всего две пары, но весьма важные. У меня тоже есть дела до обеда. Давай так, ты поедешь на учёбу, а я всё закончу и заберу тебя после пар. Идёт? — Да, но в душ иди первым, — не уступаю я. Серьёзно, слишком позорно и палевно щеголять перед своим сводным братом со стояком в трусах. — Невыносимый, — фыркает Чонгук, но не хочет идти у меня на поводу. — А почему мы так тупим? У нас же две ванные комнаты. Давай так: ты идёшь к себе, а я принимаю душ здесь. — Ладно… — мне не остаётся ничего другого, приходится согласиться. — Тогда идём? — Идём.       И мы подскакиваем одновременно и бросаемся в разные стороны: он в свой душ, а я — к себе. Кажется, мы оба озадачены одним и тем же, потому нет времени рассматривать второго. Всё решается лучшим образом, и я рад, что мне не пришлось позориться перед ним.       После душа мы завтракаем вчерашней курицей; выпиваем по чашке кофе и разъезжаемся. У Чонгука есть несколько вопросов, которые нужно решить в продюсерском центре, а у меня две нудные пары в универе. Греет только мысль о том, что уже через несколько часов мы встретимся вновь, пообедаем где-нибудь, а потом, скорее всего, устроим вечер фильмов дома. Если, конечно, Чонгук не решит снова слиться, увидев меня после душа, как бывало уже десятки раз.

🌗🌗🌗

— У меня есть сюрприз для тебя, заяц! — Чонгук врывается в нашу квартиру с этими словами ещё через несколько месяцев. В наших «отношениях» всё, как прежде… Неоднозначные взгляды, дрожь по телу от случайных прикосновений, и мои муки ревности. Сегодня он вернулся с очередных гастролей, обещал, что проведёт со мной целую неделю отдыха. — Мой мини-отпуск удачно совпал в этот раз с твоими каникулами, потому я приобрёл для нас путёвки! — Что? Куда? — Я несусь к нему сломя голову. — Серьёзно?! — Конечно, серьёзно! Стал бы я шутить таким? Собирай чемодан, Тэхён, мы летим на родину аниме. Уверен, ты мечтал о такой поездке лет в шестнадцать, когда увлекался этим видом кинематографа. — Япония?! Боже, да какие шестнадцать, я и сейчас мечтаю! — Мои эмоции берут верх, потому я снова душу его в своих объятиях. — Чонгук… Ты лучший, знаешь об этом? — Теперь да. — Он похлопывает меня по спине. — Давай-давай, Тэхён. Вылет через шесть часов, я не сказал раньше, потому что хотел сообщить лично.       И я мигом собираю свои вещи, побросав в чемодан только самое необходимое. Чонгук на фоне болтает про охрану, что поедет с нами, ведь по понятным причинам он не может путешествовать в одиночестве, и ему жаль, что приходиться ограничивать и моё личное пространство. Я отвечаю, что всё в порядке, это уже не впервые, потому я привык, а затем мы мчим в аэропорт, откуда два с небольшим часа летим в Японию.       И к моему огромному сожалению, наши дни пролетают молниеносно. Мы заселяемся в отель, где занимаем огромный номер с двумя спальнями и гостиной; ужинаем в ближайшем ресторане, скрываясь от поклонников Чонгука масками, кепками и вип-ложей с плотной ширмой. Все следующие дни катаемся по городу, наслаждаемся видами и обходим кучу аниме-магазинов, заглядываем в провинцию, где проводим одну ночь, и в последний день отпуска возвращаемся в Токио.       Кажется, нас сблизило это путешествие. Нет, мы и до этого были самыми родными духовно людьми друг для друга, но теперь… Я буквально кожей чувствую, что что-то изменилось, и мне это нравится. Чонгук будто меньше стал смущаться наших взаимодействий; он больше не убегает, когда видит меня полураздетым, а наоборот — смотрит молчаливо. И я иногда специально подолгу не одеваюсь, приняв душ, чтобы подразнить этого рокера, что в обычной жизни является самым нежным и самым добрым человеком.       Вчера, поужинав в провинциальном кафе, я так нелепо ударился головой об поднос официанта, которого не заметил, вставая. И Чонгук тут же бросился ко мне, обхватил моё лицо ладонями и смотрел так встревоженно, но я рассмеялся и сказал, что всё в порядке, а потом затих, поймав его взгляд на своих губах. В душе разжёгся яркий костёр, низ живота стянуло тугими канатами, а голова начала гудеть, как сумасшедшая — и совсем не от удара. Чонгук ещё раз уточнил, всё ли со мной хорошо, а потом, приобняв за плечи, проводил в машину. Мы ехали молча, слушали его песни, и думали о своём. Он подал мне руку, когда вышел из машины, и я до сих пор ощущаю фантомные прикосновения его пальцев… Моя любовь уже больше похожа на одержимость, и я ненавижу себя за то, что не могу признаться. Да, уверен, он понимает всё без слов, но нам обоим нужен этот разговор, потому что мы достигли самого настоящего беспросветного дна, из которого не выбраться… Мы потонули, как Титаник, как многие другие корабли, и я ни о чём не жалею, ведь там, на океанской глубине, есть он. И он всегда обязательно подаст мне руку, а после проводит своим тёмным взглядом, что полон тайн… — Я волнуюсь немного, — признаётся Чонгук, когда мы, нагулявшись в наш последний день в Японии, ужинаем в одном полюбившемся ресторанчике. Здесь спокойно и безопасно, а ещё очень вкусно. — Ты о чём? — Смотрю на него с удивлением, не понимая. — О завтрашнем перелёте? — Утром у нас обратный рейс в Сеул. — Нет, я летал бессчётное количество раз. Я о другом. — Взгляд его становится иным. Я никогда не видел Чонгука в таком состоянии… Он действительно о чём-то переживает, но смотрит на меня так… Так, будто решился. — И о чём же? — ещё раз спрашиваю я. — У меня есть для тебя сюрприз, заяц.       О, в сюрпризах и подарках Чонгук настоящий мастер. Что только он не дарил мне! Чего только стоят те эксклюзивные духи, которыми я с удовольствием каждый день пользуюсь. — Сейчас или в отеле? — Где-то между. — В машине? — улыбаюсь я, не совсем поняв его ответ. — Всё увидишь, Тэхён. — Он протягивает ко мне через стол руки и обхватывает мои. — Подари мне каплю поддержки. — Я всегда и во всём тебя поддерживал, поддерживаю и буду поддерживать, — уверяю его я, — ты же знаешь. И что бы там ни было — мне обязательно понравится.       Мы оплачиваем счёт, после чего возвращаемся в машину. Ехать совсем немного, около пяти минут, и Чонгук удивляет меня ещё в дороге. — Позволишь повязать тебе на глаза эту повязку? — Он показывает плотный платок тёмно-графитового цвета. — Не бойся, я помогу тебе выйти из машины. — Я не боюсь. Завязывай! — Именно так я погружаюсь во тьму. Моё сердце снова норовит выскочить, но Чонгук остаток пути держит меня за руку, и я крепко сжимаю его пальцы.       Он помогает мне выбраться из автомобиля, продолжает держать за руку и ведёт вперёд. Я пытаюсь уловить звуки или запахи, но ничего необычного не происходит. Мы проходим так несколько метров, после чего останавливаемся, и Чонгук спрашивает меня о готовности. — Конечно, готов! Можно снимать? — Я сам.       Глаза я распахиваю не сразу. Даю себе несколько секунд, чтобы насладиться этим чувством предвкушения чего-то особенного. Да, я уверен, что Чонгук волновался не просто так… Он всегда ощущал себя прекрасно и легко, когда устраивал мне сюрпризы, но сегодня с ним явно было что-то не то. И я замираю. Забываю дышать. Не чувствую стук своего сердца и не ощущаю влагу, что блестит на глазах… Я просто стою с приоткрытым ртом, стараясь понять и унять звон в ушах, потому что передо мной наш огромный отель, в котором мы провели большую часть нашего отпуска, и в большинстве окон этого отеля погашен свет, но в части он горит, и горит в форме фиолетового сердца… Огромное фиолетовое сердце из окон крупнейшего отеля в Токио! — Чонгук… — Я закрываю рот руками и смотрю во все глаза то на окна, то на него, то снова на окна. Вокруг нет ни души, лишь водитель, а по совместительству и охранник, продолживший сидеть в машине. — Чонгук, я… Ты… — Я знаю, заяц. Знаю, что ты порядком удивлён, но… Я давно должен был признаться. — Он… Боже, он встаёт на одно колено и берёт одну мою руку в свои. — Нет, я не буду делать тебе предложение, не пугайся, но именно так я хочу признаться тебе в своих чувствах. Это огромное фиолетовое сердце — символ моей к тебе любви. Мне ужасно страшно, Тэхён, и я никогда бы не пошёл на такой шаг, если бы не был уверен во взаимности… Возможно, это звучит несколько самовлюблённо, прости за это, но, Тэхён, я больше не в силах делать вид, что между нами ничего не происходит. Мне понадобилось непозволительно много времени, чтобы принять это в себе, чтобы понять, что, чем дальше я бегу — тем сильнее меня тянет обратно. Чтобы просто позволить себе любить. Позволить себе любить лучшего человека, обожающего космос и запах фиалок. — Он делает паузу и просто смотрит мне в глаза. — Ты можешь ничего не отвечать мне сейчас, я всё пойму. — Я отвечу, — хрипло проговариваю я, неловко поправляя свои русые волосы свободной рукой. — Но можно действиями?       Он улыбается, встаёт и переплетает наши пальцы, чтобы отвести в отель, на котором всё ещё горит огромное фиолетовое сердце. И я чувствую, как либрация, что присутствовала в моей жизни так долго, постепенно утихает. Вместо неё появляется некая прочность и твёрдость, а ещё стабильность.       Нам приходится отпустить руки друг друга, когда мы подходим к дверям отеля. Чонгук подаёт знак девушке на ресепшен, чтобы та, видимо, сообщила нужным людям о включении света во всём здании. Страшно представить, сколько денег он потратил на такое мероприятие; сколько лампочек попросил заменить на фиолетовые; и сколько людей сидели все эти минуты без света. Должно быть, Чонгуку пришлось заплатить и им, но это всё теряет значимость, когда мы оказываемся в лифте. Как только за нами закрываются двери, Чонгук вжимает меня в стену и, крепко сжав талию, падает губами в мои губы. Боже, я просто молюсь, чтобы это не оказалось сном, но его язык такой горячий и ощущается так реалистично, что мои сомнения скоро рассеиваются… И он кусает мои губы, зализывает, а я руками исследую его тело, потому что мечтал об этом невыносимо долго. Я знал. Знал, что мы когда-то придём к этому, и я снова виню себя за то, что не предпринял ничего раньше, хотя… Чонгуку действительно нужно было время.       Как и обещал, я даю ему ответ действиями. Тащу в душ, когда мы оказываемся в нашем номере, и радуюсь, что теперь мы можем принимать его вместе, не стыдясь возбуждения. Я веду языком по его крепкой шее, а ладонями — по груди. Опускаюсь ниже, встаю на колени, поднимаю голову вверх и впервые вижу такой взгляд Чонгука. Он прибивает меня к полу, заставляет уйти на самое дно, но мы снова тонем вместе, а потому мне не страшно… И все сомнения, весь стыд окончательно уходят прочь, когда я слышу его стон, только коснувшись кончиком языка его члена.       Я никогда не занимался сексом… Нет, у меня были попытки с девчонками, но, как правило, я сбегал ещё до начала представления. И мне думалось, что я не смогу возбудиться рядом с кем-то посторонним, но Чонгук… Он свой. Он близкий. Он самый любимый. И пусть я пока неумело делаю минет, закашливаюсь, пробую снова — ему этого достаточно. Он зовёт меня ласково, просит посмотреть на него, пока его член находится в моём рту, а подбородок мой мокрый от слюней. И я старательно вбираю его вновь и вновь, чтобы доставить ему максимальное удовольствие, граничащее с космическим безумием.       А когда Чонгук подаёт мне руку, чтобы подняться, мы рвано целуемся, забывая дышать, и хватаем воздух ртом. Он скользит рукой по моему возбуждённому члену, делает всё медленно, но страстно, и я практически подхожу к финалу, но хочу большего, потому: — Пожалуйста, помоги мне с подготовкой, Чонгук.       Его глаза чернеют. Он больше не смотрит на меня загнанным кроликом, теперь я вижу в нём того самого рокера со сцены, по которому сохнут толпы девушек и парней… Как-то я читал, что некоторые его фанаты мужского пола говорили о том, что ради такого, как Чон, не грех изменить свои взгляды на свою же ориентацию… И я прекрасно их понимаю.       Мы перебираемся в спальню, Чонгук включает галактическую подсветку, о которой даже здесь позаботился, и, уложив меня на постель, помогает с подготовкой. Я закусываю губу, когда он вводит в меня один, а потом и два пальца… Ощущения не новы, я уже пробовал заниматься подобными вещами, когда жил один в нашей квартире, но сейчас… Сейчас всё ощущается ещё лучше, потому что я до предела возбуждён, а Чонгук продолжает меня целовать и свободной рукой скользить по моему телу, о котором он, должно быть, тоже давным-давно грезил… И я ахаю, когда он заменяет свои пальцы на член, что оказывается идеального размера. Его не назвать ни огромным, ни маленьким. Комфортный. Мне с ним комфортно. И нет никаких болевых ощущений, потому что Чон умело переключает моё внимание на мой же член, лаская его пальцами, пока я сжимаю своими простынь цвета спелых абрикосов.       И я успеваю кончить два раза, потому что возбуждение слишком велико, а Чон оказывается по-настоящему искусным любовником… Я кусаю мочку его уха; немного царапаю его спину, обхватив и руками и ногами; оставляю на нём отпечатки пальцев в форме сердечек; пачкаю наши животы, а потом наслаждаюсь звуками, что он издаёт, подходя к финалу… — Как тебе мой ответ? — вспоминаю вновь огромное сердце из окон и его признание. — Достаточно понятный? — Более чем. — Чон расплывается в улыбке и плюхается рядом. — Меня устраивает на все сто. — Даже страшно представить, как сильно ты волновался… Ситуация, так сказать, не рядовая. — Я второй день на успокоительном, — хихикнув, признаётся Чонгук. Моё Солнце... Мне становится так его жаль. — Расскажи кому — не поверят! Известный рокер, принимающий таблетки, чтобы кукуха не улетела от одной мысли о признании в любви… — Мне тоже было страшно, а ты молодец. Я так и не рискнул, хотя миллион раз представлял своё тебе признание… — Это были непростые годы, — констатирует факт Чон, — мне понадобилось так много времени, чтобы для начала смириться с твоими чувствами, которые были заметны невооружённым глазом, а потом принять и свои. Второе мне далось гораздо тяжелее, потому что я помню тебя юношей, пусть и не ребёнком. — Но ты же понимаешь, что нас не связывает ничего, что могло бы помешать этим отношениям? — Понимаю. Именно поэтому решился на такой шаг. — Спасибо тебе за него, — искренне благодарю я, — твоё признание прекрасно. И это сердце из фиолетовых окон… Сколько денег ты грохнул на такое великолепие? — Следующий концерт покроет расходы, не переживай. Фиолетовый — твой любимый цвет, и нам со стаффом пришлось попотеть, чтобы убедить всех жильцов временно поменять лампочки, а потом большую часть из них и вовсе сидеть без света, пусть всего и несколько минут. — Я запомню это на всю жизнь. — Прижимаюсь к нему, обхватив рукой и перекинув ногу. — Спасибо за лучший вечер, моя любовь. — Спасибо, что ответил взаимностью. — Чонгук гладит меня по голове, и его прикосновения столь нежные, что напоминают лепестки моих любимых фиалок.       В астрономии есть такое понятие, как «либрация», что означает медленное колебание или раскачивание спутника, наблюдаемое с поверхности тела, вокруг которого он вращается. В нашем с вами случае таким спутником, разумеется, является Луна — учёные, наблюдая за характерным пепельным диском, отмечают разные виды либрации: по долготе, широте, суточную и физическую. К чему я всё это рассказываю? К тому, что отныне и навсегда я далёк от этого понятия. Я продолжу увлекаться космосом и астрономией, но больше никогда не буду ощущать на себе такого роды качели, потому что мой лучший спутник сейчас спит рядом, улыбается мягко, пускает слюни на подушку, и никто бы не подумал, что рок-звезда, пахнущая сандалом и фиалками, умеет быть таким. Умеет заботиться. Умеет готовить шикарную овсяную кашу с хурмой. Умеет слушать мои стихи, которые я ему обязательно прочту, и оценивать мои ему портреты. Умеет устраивать по-настоящему грандиозные сюрпризы и…       Умеет так любить.