Заботливая наложница

Все доктора дворца Ушань знали: Чу Фэй легко простужалась, и тогда Император не отходил от ее постели, гоняя слуг и грозно хмурясь. Но на сей раз докторов вызвали по иной причине. Заболел сам Тасянь-цзюнь. Нещадно палило летнее солнце, зной пропитывал воздух до того, что трудно было дышать. Но на горе Куньлунь, куда Император недавно в своем походе наведывался (пока что) для переговоров, царила ледяная стужа. Свистящий режущий ветер набросал снега за шиворот небрежно распахнутой императорской мантии, застудил открытое горло и — пожалуйста. Император слег сразу же после возвращения. К сожалению недоброжелателей, эта болезнь не представляла угрозы для жизни, являясь обычной простудой. Всего пара дней лечения исправили бы ситуацию, и Тасянь-цзюнь вновь сотрясал бы дворец громовыми приказами о чьей-то казни. Сложность состояла в том, что Император не желал лечиться. Раз за разом он отсылал прочь докторов в непоколебимой уверенности, что вскоре поправится сам. И, разумеется, это было чревато осложнениями на лёгкие, о чем доктора и пытались ему сообщить из-за закрытой двери, за которой раздавался злобный протестующий кашель. Министры встревожились: хоть Тасянь-цзюнь и был тираном, его преждевременный уход из жизни поверг бы мир в хаос. Держа мир жёсткой рукой, Император обеспечил какую-никакую стабильность, где у каждого из них было свое нагретое место, падать с которого не хотелось. А преемником Тасянь-цзюня, не имевшего наследников, мог стать кто угодно, и будущее казалось пугающе зыбким. Нужно срочно было действовать, пока враги трона не воспользовались случаем и не предприняли что-то, пока Император ослаблен. Однако за семь дней никто так и не смог пробиться в императорские покои. Повара пробовали подмешивать лекарство в еду, но тщетно. Тонкий вкус Тасянь-цзюня, привыкшего к попыткам отравления, легко распознавал любые добавки к пище, и он отказывался есть, оставляя тарелки за дверью нетронутыми. И тогда министры обратились к самому нежелательному для них, но действенному средству. Императрицу Тасянь-цзюнь видеть не желал, и все семь дней она обитала в противоположной части дворца. Однако была и другая женщина, к которой Император питал слабость и которая могла быть полезна в этот момент. Загадочная Чу Фэй. Все во дворце знали: Тасянь-цзюнь обожал свою наложницу сверх меры, ревниво скрывая ее прекрасный лик под вуалью и выкалывая глаза тем, кто осмелился залюбоваться ее красотой. Императрица и служанки ненавидели и боялись эту женщину, а прочие старались не приближаться к ней. Однако ситуация была критической. Чу Фэй предпочитала уединение в Павильоне Алого Лотоса, столь великодушно выделенном ей повелителем. Лишь паре слуг дозволялось подходить к нему, чтобы принести пищу или очередное облачение по приказу Императора. Тогда из-за ширмы появлялась изящная рука и забирала сверток, тут же хладнокровно закрывая дверь перед гостями. Никто из них не смог бы догадаться, что прекрасная наложница — мужчина, причем не кто иной как Чу Ваньнин, бывший учитель их повелителя. Конечно, он не знал о болезни Мо Жаня, поскольку никто не сказал ему. Каково же было его изумление, когда на подносе с обедом помимо еды обнаружился свиток, подписанный всеми министрами Императора. Чу Ваньнину хватило одного взгляда на письмо, чтобы забыть о пище. Чарующие глаза феникса расширились, а тонкие пальцы нервно сжали дорогую бумагу. Сидящие в кустах министры с облегчением выдохнули, когда фигура, закутанная в черные одежды и вуаль, выскользнула из Павильона и быстрым шагом направилась в сторону дворца. Не обращая внимания на косые взгляды, Чу Ваньнин завернул в коридор, где не раз бывал по чужой воле. Каждая стена здесь помнила, как Император страстно вжимал в нее тело своей драгоценной наложницы. Помнил и сам Ваньнин, и краска стыда мимолётно тронула кончики его ушей. Этот коридор всегда был пуст; пуст был и сейчас. Чу Ваньнин свободно приблизился к двери в спальню и вдруг замешкался в нерешительности. Он явился в спальню Тасянь-цзюня, не опоенный любовными эликсирами, не ведомый под ослабевшие руки. Впервые он пришел сам. В памяти Чу Ваньнина вспыхнули иероглифы письма, брызгами черной туши подхлестнув тревогу. Он ударил по двери несколько раз, но за ней безмолвствовали. — Мо Жань, — громко позвал он. На сей раз ответ последовал. Дверь немного сдвинулась с места, и в щели настороженно сверкнули два глаза. Будто раненный хищник, во время зализывания ран потревоженный в своей норе. — Ты один? — подозрительно спросил Император, не высовывая носа наружу. — Да, но... Рука Тасянь-цзюня поймала край черного рукава и втащила учителя внутрь спальни. Прижав наложницу к себе ближе, Император окинул коридор внимательным взглядом и лишь после захлопнул дверь. — Ты был в большой опасности, согласившись, чтобы тебя использовали, — мрачно сказал Тасянь-цзюнь заключённому в объятиях Ваньнину. Затем вдруг ухмыльнувшись, он склонился к его губам и выдохнул. — Неужели моя неприступная Чу Фэй небезразлична к судьбе этого достопочтенного? Чу Ваньнин молчал, опустив ресницы и усилием воли подавляя невольную дрожь. Телом он ощущал пышущий от чужой кожи лихорадочный жар, передававшийся и ему. Мо Жань оставил несколько смазанных жадных поцелуев на чужой шее, прихватывая губами нежную кожу до ярких отметин. — Ваньнин, Ваньнин, — по-детски обиженно бормотал Император между голодными поцелуями. — Учитель даже не подумал зайти проведать своего ученика, пока к нему не пришли на поклон! Если бы Чу Ваньнин мог, он бы возразил, что не знал о болезни Мо Жаня. Они виделись лишь до похода на гору Куньлунь. Вернувшись, Мо Жань ни разу не навестил своего бывшего учителя, будто забыл о нем за кровавыми пирами и ласками императрицы. Чу Ваньнин принял это наказание судьбы с гордо поднятой головой. А теперь... Теперь ученик крепко, отчаянно прижимал его к своей груди, в которой при каждом вдохе раздавались хрипы. И слыша это, Чу Ваньнин оставил бессмысленные споры, сосредоточившись на главном. — Мо Жань, тебе нужно принять лекарство. Тот упрямо мотнул головой и разжал объятия. Отступив на шаг, он выпрямился во весь рост и усмехнулся, повернувшись боком и явно красуясь. — Этот достопочтенный не так слаб, чтобы какая-то жалкая простуда свалила его с ног! Чу Ваньнин скептически хмыкнул. Его встревоженный взгляд отметил румянец на молочно-бледном лице, будто бы утратившем последние капли крови. Бисеринки пота скатывались по мощной шее и скрывались за воротом запахнутой наглухо мантии, выдававшей болезненный озноб. Грудь Императора часто вздымалась, и быстрый стук его сердца напоминал Чу Ваньнину недоработанный механизм, чьи неполадки могли обернуться серьезными проблемами. Однако Император явно так не думал. Волоча ноги, он добрел до постели и рухнул на нее, закинув руки за голову. — Ложись рядом, — любезно предложил он Чу Ваньнину, похлопав ладонью по кровати. Тот сделал шаг и застыл, ощутив, как под ногой его оказалось что-то мягкое. Опустив взгляд, он наткнулся на поднос с едой — рис в миске стоял нетронутым, а лепешка только что была раздавлена гостем. — Ты что, совсем бестолковый?! — Чу Ваньнин не на шутку рассердился. Схватив с подноса вторую целую лепешку, он приблизился к кровати и сунул угощение под нос Императору. — Тебе нужно поесть! Разве не это ты говоришь мне, когда я заболеваю? Тасянь-цзюнь лениво приоткрыл глаза. — Видишь ли, — протянул он, даже не взглянув на лепешку. — когда моя Чу Фэй заболевает, я слежу за твоей пищей и лекарствами, чтобы в них не оказалось яда. Но скажи, — он рывком приподнялся на кровати и опасно сузил глаза. — Кто поручится за мою безопасность? Чу Ваньнин отвёл глаза и низко опустил голову. Его слово прозвучало тихо, но отчётливо, камнем разбив тишину. — Я. Тасянь-цзюнь рассмеялся, запрокинув голову, но смех его не был весел. — Каким же образом ты собираешься сделать это? Чу Ваньнин спрятал одну руку в свой рукав верхних одеяний и извлёк из него лепешку. Тесто контрастно белело на черной ткани, словно пойманная учителем для ученика круглая луна. — Мне принесли две. Всегда приносят именно две, как ты приказал. Первую я съел и остался жив. Тасянь-цзюнь кивнул, облизнув иссушенные губы и пожирая глазами лепешку. Он припоминал, что велел прикладывать к обеду Чу Фэй немного больше еды, чем требовалось неприхотливому учителю, поскольку Император нередко задерживался в Павильоне и хотел иметь под рукой что-то съестное. Ободренный успехом, Чу Ваньнин вновь нырнул в рукав. На сей раз взору Тасянь-цзюня явился изящный миниатюрный бутылек из зелёного стекла, на крышке которого змеился медицинский герб. Император издал изумлённый вздох: — Это же... — Снадобье из ордена Гуюэе, которое ты дал мне зимой, — кивнул Чу Ваньнин. — И сказал выпить это, если я вновь почувствую недомогание. Но... Мочки ушей учителя окрасились алым при воспоминании о том, как Мо Жань ухаживал за ним тогда. По недосмотру либо коварному замыслу слуг в Павильоне гуляли сквозняки, в итоге закономерно заморозившие Чу Ваньнина. Ярость Императора, узнавшего об этом, не знала границ: он лично переселился в Павильон на неделю, отпаивая свою наложницу всевозможными эликсирами. Не отходя ни на шаг даже ночью, Мо Жань согревал Чу Ваньнина в своих руках. Благодаря упорной заботе Императора Чу Фэй быстро поправилась — к разочарованию императрицы и ближайшего ее круга. Снадобье, оставленное Ваньнину, так и не понадобилось. Тасянь-цзюнь откупорил бутылек и вдохнул травяной аромат, мгновенно пробивший его нос. Медленно выпрямившись, Император задумчиво повертел эликсир в пальцах. — Значит, я должен довериться тебе? — он кивнул на лепешку в руке Чу Ваньнина и на бутылек в своей. Глаза Мо Жаня насмешливо сощурились. — Учитель. Я должен поверить, что ты не хочешь, воспользоваться случаем, убить своего ученика после всего того, что он с тобой сделал? Не жаждешь отмщения за свою гордыню? — Мо Жань, — шепнул Чу Ваньнин онемевшими губами, чувствуя, как по спине его пробегает озноб, не имеющий ничего общего с болезнью. Мо Жань растянул губы в улыбке. — И знаешь, что? Чу Ваньнин не хотел спрашивать, не хотел слышать ответ. Но спросил раньше, чем понял это. — Что? В глазах Мо Жаня застыло странное выражение, когда он схватил Чу Ваньнина за запястье и вырвал из пальцев лепешку. Будто в мертвой глубине бездонных зрачков мелькнуло что-то прежнее, ещё живое. С трудом, будто перебарывая сам себя, он произнес: — На этот раз... Я тебе поверю. Чу Ваньнин молча завороженно смотрел, как Мо Жань жадно вонзает зубы в мягкое тесто и жуёт, запивая огромные куски пищи целебным эликсиром до тех пор, пока не исчезли последние крошки, а бутылка не опустела. Тогда Тасянь-цзюнь оторвался от горлышка и облизнулся. Он походил на опасного, но сытого пока волка. Чу Ваньнин непроизвольно протянул к нему руку и не успел отдернуть: Мо Жань заметил этот жест и потерся щекой о ладонь, приластившись по-звериному — и сразу отстранился, нахмурился озадаченно, будто сам себе удивившись. Глаза его вновь потемнели, и Чу Ваньнин напрягся, ожидая нападения. Но его не последовало. Император перекатился ближе, чтобы собственнически положить ладонь на чужое бедро и усмехнуться. Пальцы поддели пояс, скользнули под ткань одеяния, дразняще прошлись по обнаженной коже, заставляя Чу Ваньнина вздрогнуть и рвано выдохнуть, тут же рассердившись на себя за эту слабость. Она позабавила Тасянь-цзюня: склонившись к смущённому лицу, он огладил рукой теплую щеку. — Соскучился? — насмешливо проурчал он, и Чу Ваньнин готов был провалиться сквозь землю от очевидности своих реакций. Язык Тасянь-цзюня ужалил алую серьгу на мочке его уха, выбивая из лёгких воздух. — Что ж, — протянул Император, будто раздумывая. — Думаю, мне также понадобится особое лекарство моей Чу Фэй.