Буря

      Опять песок. Желтые и зелёные вихри. Всполохи. Стекло. Осколки. Что-то режет веки с той стороны…       Он открыл глаза и уставился в невысокий потолок. Лиственница. Гладкая, пропитанная лаком. В Энканто такого быть не может. На кровати в ногах что-то зашевелилось. «Наверное, крысы,» – промелькнула мысль. На его правое бедро опёрлись две лапы, затем кто-то тяжелый взобрался на живот и прошествовал до самой груди.       Лупоглазая глуповатая кошачья морда беззвучно мяукнула.       – И тебе доброе утро, Подлец, – не задумываясь ответил… кто-то. А кто он? В голове вертелось какое-то незамысловатое простое имя.       Кот вытянулся, потерся мордой об его подбородок и нос, хрипло мяукнул и с громким стуком спрыгнул на пол.       Шурх… Шурх…       Опять песок?       А, нет. Это Подлец попросился выйти из комнаты.       Цок… Цок…       За окном по отливам стучал мелкий дождь.       Кто-то плачет или это осень золотая как у Пушкина. В Энканто нет Пушкина.       Дверь в комнату отворилась, выпустив Подлеца в холл.       Тихими шагами она подошла и опустил прохладную едва влажную руку на лоб. Она, это Хильда. Он помнил. Её никогда не было в Энканто. Или была. Мама что-то не позволила, им было нельзя. Почему нельзя? Что-то связанное с Библией. Священное писание было важно в Энканто, а здесь нет.       – Голова? – спросила она.       Он приехал к ней вчера то ли с претензией, то ли с повинной. Сейчас сложно сказать из-за мигрени. У него не простой характер, гремящая смесь южной крови и армейской выдержки. Как папа хотел, как мама хотела. Нет, что-то мешало думать, вспоминать. В голове словно поднялся хабуб, царапающий всё внутри черепной коробки своими частичками.       Хильда смотрела на него своими темно-синими глазами, в которых на несколько секунд вспыхивали голубые искры.       – К вечеру пройдёт, – огласила она, когда искры погасли. – Даже водочки тяпнешь, зараза.       – Водо-… чки… – в Энканто нет водочки. Есть только крепкий агуардьенте. Мамин самый лучший. Не сравнить, конечно, с горилкой. Или с чачей дяди Аркадия… У него есть дядя?       – Ш-ш-ш, – прошептала Хильда и погладила его по волосам.       – Я… не… Б-бруно, – вроде как и с вопросом произнёс он.       – Хочешь, я буду звать тебя Бруно?       Он мотнул гудящей головой:       – Я не могу вспомнить…       – Ты – Дато. Сын Альмы и Петре. Брат Юлии и…       – Пепы…       Улыбка всегда была главным даром Хильды. Не будущее, не прошлое, а только улыбка, ну и грозный взгляд.       – Твоя сумасбродная сестра придумала идиотский сценический псевдоним.       – Папа её любит. Папа ей разрешил.       – Не то, что Юле?       – Инте… – Дато поёжился от вспышки боли, – интересная история приключилась с тем чаем, что ты ей передала в прошлый раз.       – В тот, когда ты поклялся, что больше не вернёшься? – хитро посмотрела Хильда.       – Ты меня прокляла, – он вздохнул.       – Ты прекрасно знаешь, что мой дар так не работает.       Дато знал этот дар как свой. Как свой? Его даром были полёты. Разве нет? Когда-то папа оставил ему выбор военной специальности, и Дато выбрал небо. А она его забрала. Не только она-Хильда, но и она-мама. Альма переживала из мигреней всё больше. Они обе молили не летать. «У тебя другие крылья, сынок,» – повторяла мама. – «Ты писал такие красивые сочинения в школе.»       Мама… Мама лучше знает. Он всегда любил книги, но в кадетском училище на них не оставалось времени, и Дато забыл. Но у него был когда-то ещё один дар...       – Ты дала мне отравленный чай.       – Я дала тебе выбор, – отрезала Хильда. – Не говори, что у тебя не случился приступ в то же время, когда ты должен был быть в небе.       – Ты сказала, что чай притупит приступ.       – Я сказала, что чай не даст тебе умереть.       – Мне больше не разрешают полёты.       – Очень хорошо.       – Как ты и говорила.       – Как я и говорила…       Промурлыкав что-то под нос, Хильда тихо удалилась, и кто-то, клацая когтями по глянцевому деревянному полу, проскочил внутрь комнаты. Жаркое влажное дыхание задело руку, и шершавый язык попытался вылизать пальцы Дато.       – И тебе привет, Макс.       Большая мохнатая морда опустилась на кровать и, поскуливая, стала выпрашивать ласку. В Энканто нет таких собак. Макс – кавказская овчарка. Такая собака должна быть у мужчины, считал папа. Защитник. Как и мужчина. У отца странные навязчивые идеи. Он всегда боялся угрозы, захватчиков, войны. Наверное, поэтому он стал военным. Правда, мама раньше убеждала детей и друзей в его чуткости и тонкой душевной организации. Потом перестала… Перестала после того, как Юля, старшая сестра, утонула под медицинскими фолиантами, после того как Дато загнали в кадетское училище, после того как Юле запретили встречаться с Августом, после того как Дато запретили прислушиваться к страхам баб. Только Нино повезло и со школой, и с кружками, и с мальчиками, и с выбором профессии, и с папой. Ей можно было всё, главное чтобы она не плакала. Даже имя поменять разрешили. Теперь она Пепа. Папа решил, что в честь него.       Дато тоже много чего можно было, по крайней мере больше чем Юле. Гулять с друзьями, если сделаны все уроки. Читать книжки, если нет двоек и троек. Выбрать специальность. Но животных папа не одобрял, даже маленьких. У них на троих был один хомяк. Его папа подарил Нино. Животные привязывают к дому, а папу бросали из гарнизона в гарнизон. Никакой постоянности, никакого дома.       Хильдин дом её братья запланировали большим. Первый этаж закончили давно, а вот второй должен был взять на себя её муж. Дом – задача мужчины. Дато очень хотел свой дом, этот дом, детей в нём, племянников, сестёр. Как в Энканто. Вот только в Энканто не было места для него самого, для Бруно, для собаки, для кошки, для крыс.       Она вернулась так же осторожно, как и ушла. В руках у Хильды чашка…       – Это шоколадный сантаференьо? – с надеждой спросил Дато.       – Это плитка «Алёнки» растопленная в стакане молока, – улыбнулась она и присела на край кровати. – Немного остынет и выпьешь.       Кивнув, он вспомнил не так давно поднятый вопрос.       – Про интересную историю с Юлей…       – Мой чай ей помог? – перебила Хильда.       – Знала ли ты, что она…       – В положении.       Раздражение сковало Дато. Чёртов дар. Он его ненавидел всеми фибрами души. Когда-то он даже мечтал спасти Хильду от этого проклятия:       – С кем я разговариваю, конечно ты всё знаешь…       – Я знаю не всё, а только то, что мне показывает вода.       – Она не хотела этого ребёнка, кто дал тебе право?..       – Она не хотела отцовского осуждения. Она бы винила себя до конца жизни.       – Это не даёт тебе право решать за…       Хильда устало вздохнула. Так делала мама, когда была им недовольна:       – Я отсрочила решение. Она всё ещё может сделать аборт. Но теперь не хочет. Не так ли?       – Ты знала, что Август уйдёт, и знала, что вернётся?       – Он не уходил. Его прогнали. Собраться с силами не так просто. Ты вот собирался месяц вернуться, а он, чтобы выстоять против вашего отца, собирал силы всего лишь неделю.       – И всё же. Это решение Юли. Не твоё.       – Она корила бы себя всю жизнь.       – Будут и ещё дети.       – У неё не будет.       – А я уверен, что в нашей семье будет пять детей.       – На вас троих или на неё одну? – она хохотнула. – Не много ли?       – Если у Юли больше не будет детей, то у Нино их будет пять? – продолжил гнуть своё Дато. – Не верю!       Хильда замерла на мгновение и посмотрела в голубую бездну:       – Один. У Нино будет один. Любимый, выстраданный. Если удержит огонь возле себя, а не потушит, как всегда.       – Но…       Дато вспомнил большую семью из Энканто: Исабеллу, Долорес, Луизу, Мирабель, Камило. У его сестёр должно быть пять детей. Может и не пять. Мысли расползаются.       – Ты не хочешь узнать, сколько будет у тебя детей? – предложила она.       – А они будут?       Голубые искры даже не думали заполнять синюю радужку её глаз. Хильда коварно сощурилась:       – Твоя жена будет на сносях три раза.       – И кто же это будет?       – Я не знаю, в лица не заглядывала. Это твой выбор.       – Зараза, – заметил Дато и почувствовал, как песок в голове немного осел. – Когда же это пройдёт? – простонал он.       – Когда тебе будет сорок, – последовал ответ.       – Может ты и точную дату знаешь? – съязвил Дато.       – Шестое марта.       – Что же тогда произойдёт?       Она пожала плечами.       – Может… это дата гибели Энканто? – предложил он.       – Возможно. В прошлом.       – Почему в прошлом?       – Энканто нет в настоящем и нет в будущем.       – Ты думаешь, я его выдумал?       – Я думаю, что дело не в тебе.       Она помогла ему приподняться и осторожно напоила теплым тягучим шоколадом с какими-то специями. Смешавшийся с водой песок в голове отяжелел и начал неуклюже с хлюпаньем заволакивать сознание.       – Спи, когда ты проснёшься, буря уляжется.       Дато согласно закрыл глаза, и её рука опустилась ему на веки, а песок и вода всё кружились…       Шурх... Шурх...       Кружит…       Шурх... Шурх...       Кружат…       Шурх... Шурх...       Кружатся, пока воздух не становится сладковатым, и капли не перестают стучать по стеклу. Пока ноги вдруг не ощущают прохладную брусчатку, по которой Дато ступает медленно и немного неуверенно. Его глаза вроде бы и закрыты, и открыты одновременно, и он видит сеньору Морено, из останков которой растут красные гортензии, ослика старика Артуро, меланхолично пережёвывающего чей-то палец и туман, бесконечный туман. Дато слышит угрожающий тяжелый скрип, и холодный весёлый смех, а ещё плач. Улица заканчивается главной площадью, и из тумана проступает силуэт. Он стоит посреди сухой листвы и веток и прижимает к себе окровавленную девочку лет пяти.       – Мирабель, – шепчет Дато.       – Мирабель, – повторяет силуэт и приобретает очертания худощавого лохматого мужчины в зелёной руане, босыми ногами утопающего в углях.       – Я думал, я – Бруно, – удивляется Дато.       – Я думал, я – Бруно, – вновь повторяет мужчина, поднимается ветер, и угли разгораются ярче. – Я не уберёг.       Кровь, стекающая с белого платьица, как бензин, подкармливает языки пламени.       – Ты не уберёг? – спрашивает Дато.       Бруно соглашается и закрывает глаза:       – Ты не уберёг.       Туман вокруг зеленеет, и огонь с рёвом сжирает силуэт.       – Я не уберёг, – соглашается Дато и ощущает тяжесть у себя на руках.       Он смотри вниз и видит Мирабель мирно спящей в разноцветном ситцевом платьице и смешных сандалиях. Смешно причмокнув губами, она открывает глаза и тихо произносит:       – Папа убережёт.