глаза

      Казалось он набирал в ванну горячей воды, а ощущалась она куском льда, к которой Осаму примерз. Вода желтила, плескалась с края на край, уводила мысли в водоворот тревоги, что нависла на плечах грузом незримым.       Смысла в купании никогда не было для него. Одно из многочисленных тяжёлых занятий, да и к чему только это все? Но у воды было волшебное свойство — в ней можно утонуть, заглушить чувства, звуки, утолит жажду глухой боли внутри. Никакие обезболивающие не избавят тебя от гама стай ворон в голове. Приятнее лишь тонуть в мысленном болоте на полу в паре с дешевым саке, на которое только и может хватить тех грош, что есть за душой.       Где бы не был Осаму от безумного взгляда монстра, что следовал по его следам, не скрыться. В тени переулков блестели красные зрачки с яростным осуждением. Пугался даже своей тени на одинокой улице. Виделись глаза и на сыром асфальте, куда падала тень. Виделись они и в отражениях грязью покрытых плитках ванной, всевидящие, взглядом блуждающие в мерцающей комнате.       Холод пробирался под бинты, в самую кожу вдоль вен до бешеного колотящегося сердца. Колет, тянет, глухо стучит по нему. То ли пытается заставить забиться того человеческой живостью, то ли добить орган не имеющий ничего общего с лестными эпитетами.       По лакированным бортам скользила тень, невзначай касаясь тонких пальцев. Касается бережно, осторожно, но до чего мерзко берет в руки, прижимая к дегтярному облику, разящий вонью болот и тин. Бешено стучит в груди сердце, бьётся измученной птицей в клетке грудной.       Была и мысль вспороть себя вдоль и поперек, вывернуть и повесить на бельевую ленту: освежиться, прийти в себя. Глупо было сидеть в остывшей ванне, разглядывать ноющие шрамы, тянуть сросшиеся с кожей шершавые бинты. Скрыть, закрыть от себя самого ненавистное тело. Когда Осаму видел свое отражение в зеркалах? Там всегда был кто-то иной, только не он. Все мысленно повторял про двойника, что жил в зазеркалье. С парой десяток глаз, что противно теснились на худощавом теле, тянущихся по впавшим щекам дорожками слез. Лишь при одном взгляде хотелось разбить тот выдуманный поражённым разумом мир.       Осаму всегда было завидно здоровому человеческому мировоззрению, и ему бывало хотелось видеть смысл жить, иметь цель. Но, однажды упав в болото, вытянуть себя из него крайне тяжко. Было и сидел на берегу, разглядывая пучины тёмных вод — обещал же изменится. Иногда же гуляя вдоль, он ненароком падал в трясину, истошно хватался за мокрый песок, растения, но все тщетно.       «Ты живешь в той комнате, которую создал сам. Ты проживаешь образ», — как-то услышал Дазай. Мельком, проходя мимо молодой пары в кафешке. Он усмехнулся от этой мысли, но она масляным пятном въелась в разум. Не испытывать жалости к себе и играть в бесчисленные роли — стали параноедальными мыслями всегда и всюду.       Но как если это все роль, болит сердце, душа, чтобы это не было? Почему трясёт в тревоге, убегают ночи сладостного сна? Стало быть организму тоже нравится эта роль?       А дни бывают разными: хорошими, плохими. В одни дни едва ли он задумается о смерти, так устало ляжет на футон и уснёт. Иногда тягота была невыносима. Усталость тела, дрожь, разбитое зеркало и новые-новые шрамы. Боль внешняя обманчиво утоляет внутреннюю. Пусть ненадолго, пусть эффект тянется минут 5, но день нужно закончить, а другой начать.       Осаму ударил по водной глади, расплескав воду. Пятнами кружили красные бабочки на поверхности. Боль немного стянулась, внося ясность разуму. Он, не раздумывая, окунулся под воду, истошно глотая её ртом и носом. Неприятно, однако.       Откашлялся, в ушах стучало, а шум вокруг заглох. Ушёл ли монстр на плечах? Да нет разглядывает напротив бледное, серое лицо. А глаза мельтешат туда-сюда, как на жертву. Он стучится головой в грудь, отчего Осаму сжимается, лишь бы не пустить густой дёготь. Нельзя же, обещал. Страшно, душно. Дазай тяжело набрал воздуха, но выдохнуть не смог, застряло в горле комом. Царапая, цепля бинты на шее, он тянул их на себя, пытаясь освободиться от петли на шее.       Сквозь туман ему слышал стук, не один и не два. Кто-то настойчиво рвался в омытый смрадом мир. Резко выдохнув, Осаму очнулся. Не было никогда существа рядом. Игра больного разума.       Его глаза были иными не те, что бессменно следили за ним день ото дня. В глазах Ацуши ночное небо стеснялось юным рассветом, чего до боли не хватала Дазаю.       — Дазай-сан, — бледные пальцы Ацуши перебирали мокрые бинты на руках. Встревоженный взгляд ученика бегал по новым ранам, отчего Осаму стало тошно. Этого не хотел показывать ему. Скрывать до невозможного долго.       — Ацуши-кун, я забыл дверь закрыть, — хипло протянул Дазай. Накаджима помотал головой и потянулся за новыми бинтами. Подготовился. Неужели это уже случалось? А он бесстыже забыл.       — Нет, я её… — замялся юноша. «Выломал», — закончил сам собой Дазай. Становилось ещё тошнее от себя. Заставить волноваться своего ученика, выставить себя в таком положении — позор тебе Осаму. От осознание хотелось уйти под воду и утонуть, лишь бы не чувствовать стыда перед Ацуши.       Он держал руку крепко. Теплота его рук, заставляла биться в дрожи все тело. До ужаса недостаточно было. Хотелось больше. Осаму глядел на Ацуши немного глупо, уйдя в себя. А Накаджима молчал, бережно перевязывая руки, осторожно поглаживая поверх бинтов, наговария: «Ручка не боли, душа не боли». Нелепо, но оттого приятнее на душе, разгоняла тучи в душе.       — Осаму-сан, — глухо отозвался Ацуши. А Дазай не сразу услышал, как медом полилось его имя из уст Накаджимы. Он лишь кивнул, не в силах, что-то сказать: — Давайте в следующий раз говорить. Я вижу, что иногда вам тяжело. Вы утопайте в самом себе, и не хотите этим тревожить других. Но я открыт для вас всегда. Хорошо.       Осаму лишь кивнул. И тошно, и приятно. Почему это всегда так с Ацуши? Он был подобно солнцу, которое хотелось прибрать себе лично, раз настоящее не греет его в дни.       Дазай отвёл взгляд на порозовевшую воду, не смея смотреть на ученика, а тот все мирно сидел и ждал, когда наставник пересилит себя.       — Поможешь? — хрипло и осторожно спросил Осаму. Отчего в ответ получил самую тёплую улыбку, которую хотелось сцеловать, погреться в её лучах.       Руки Накаджимы водили осторожно и нежно, умывая галдеж нелестных мыслей. Осаму тонул в светлых мыслях, что приходили на место предыдущих. И вода уже не казалось такой холодной, а рой надоедливых взглядов скрылись в мрак в страх быть ослепленным солнцем Ацуши. Становилось так мирно. Остаток плохого дня смылся чьим-то шампунем, ибо его у Осаму не было. Зачем?       Ацуши накинул на Дазая полотенце, забрал в охапку аптечку и стало было хотел уйти. Осаму схватился за его руку, будто за спасательный круг. Ему было страшно вновь оставаться одному. Словно уйди Накаджима из ванной, он исчезнет навсегда из жизни Дазая.       — Я подожду вас за дверью, хорошо, — улыбнулся вновь ученик, поглаживая руку. Осаму неуверенно кивнул.

***

      На коленях Ацуши всегда хотелось уснуть, когда тот водил по спутанным волосам, приговаривал детские убаютки от боли.       Уткнувшись в чужие ключицы, он плакал тихо. Ацуши молча поглаживал волосы, не пытаясь успокоить плачущего взрослого. Вовсе нет, он хотел лишь унять боль. Вытащить все тревоги из груди и разума наставника и запрятать в места, где их никто не найдёт.       В тепле объятий Накаджимы хотелось раствориться и утонуть. Не отпускать до самого утра.       — Спасибо, — поблагодарил Осаму, не отпуская из рук нежную птицу.