Конфронтация

— Почему, Эбигейл? Этот вопрос. Единственный вопрос. В день, когда они виделись в последний раз, он пронёсся финальным ударом тока в его угасающем сознании. Он же застал его врасплох новой, неуместной, нежданной вспышкой в тот день, когда мать-земля решила сыграть злую шутку и отняла покой вечной темноты, дав на замену второе рождение в канун дня всех святых. Дня, когда он может не прячась ходить по земле и встретить призраков своего прошлого. Дня, совсем как этот. Когда возможно посетить комнату без окон, дверей и стен. Никогда раньше он не звал её «Эбигейл». Это заставляет её заметно занервничать и смутиться даже больше, чем всё остальное. Стоя перед ним совершенно неподвижно она только и может, что глядеть в сторону и теребить дрожащими пальцами тонкую косицу на своём плече. Лоуф не ждёт ничего другого и просто фыркает. — Ты всегда была той ещё трусихой. Даже брошенные, словно камни, эти слова никак её не ранят. Эбигейл с самых первых лет жизни осознавала свою трусость лучше кого бы то ни было. — …но чтобы дать страху вот так помутить себе рассудок? Это слишком даже для тебя. — Лоуф… Она слегка поджимает губы. Всё ещё беспокоится, правильно ли звучит его новое имя из её уст, боится разозлить ещё больше. Наверное, что бы она сейчас ни сказала — это всё испортит. И всё же попытаться — хотя бы сейчас — кажется единственно правильным решением. Он пришёл за ответами. Даже если его нрав идёт впереди всяких замыслов и требует крови. — Из-за этих соседских подростков… — Эбигейл почти успешно заставляет себя не заикаться. — Я б-была уверена, что ты хочешь навредить Коврижке. А ведь… ведь он — единственный мой друг, и я… Ещё при жизни Лоуф, охотящийся на ящериц и ворон, вполне мог сойти за живодёра. Для девочки, наблюдающей за ним из окон своего тёплого и сытого дома, он помимо этого казался опасным, свирепым и охочим до неприятностей хулиганом. Проблема скуднословия у таких ребят всегда решалась кулаками, а если надо выпустить пар — тут сойдёт, к примеру, и соседский пёс. Такой, как её Коврижка. Её единственный друг. — И ты так просто им поверила? Какой-то бестолковой шпане? Эбигейл не раз спрашивала у себя то же самое, пока закапывала его тело. После эти вопросы мучали её годами. Даже когда все сплетники выросли и разъехались кто куда, оставив Эбигейл наедине с никому не нужной безымянной могилой в её поле. И не раз она заканчивала очередной болезненный виток размышлений одним и тем же: разве она могла рискнуть жизнью единственного друга вместо жизни соседского задиры? Мёртвый соседский задира, стоящий перед ней, вздыхает. Даже будучи теперь голым скелетом он не избавился от привычки делать подобные вещи. — Ты ведь мне нравилась, Эбби. Действительно нравилась. — свет в прорезях его тыквы на долю секунды мигает, прежде чем потускнеть. А потом Лоуф быстро моргает ими — всё ещё странно — и выставляет перед собой затянутые в перчатки ладони. — В отличие от твоей псины, хорошо. Но я не стал бы… Заикнувшись, как повреждённая пластинка, он замирает, будто его кто-то перебил. Но в комнате без стен тихо, и по-прежнему есть только он, Эбигейл, и поддерживающее присутствие позади, уже привычное. — Ох. Это всё бессмысленно теперь, когда я стал удобрением на вашем поле. Лоуф сдаётся и обессиленно проводит рукой по тыкве, скрывающей треснутый череп. Свет в прорезях почти угас, когда из-за спины к нему подкрался голос и живое тепло. Чужая рука ложится ему на плечо, а голос шепчет: — Ты стал чем-то бо́льшим, Лоуф. … Комната без стен сужается. Потрескивающая как речной лёд пустота движется и обретает формы. Руки Эбигейл наконец перестают мучать косички и перемещаются к оборкам на рукавах. — Ты, наверное, никогда не простишь меня. — Хм… Хмурое выражение на тыкве впервые выдаёт его задумчивость, а не агрессию. Это даётся Лоуфу со скрипом, и в конце-концов он просто фыркает и пожимает плечами. — Не соврать, долли, я и сам долгое время так думал. — Но? — Хах. Но… Лоуф потирает затылок, замечая при этом, что тёплая рука до сих пор лежит у него на плече. Лица её хозяйки совсем не разглядеть, но когда она похлопывает его по лопатке напоследок и отходит, предоставив ему с Эбигейл пространство — Лоуф знает, что она улыбается. — Вишь ты, хоть, милашка, ты и вышибла мне мозги — они были не целиком из опилок. Я уж тогда понимал, что за убогая и невзрачная жизнь меня ждёт. Хотя выживать я наловчился хоть куда — толку с того было мало. С такой-то дрянной неурожайной фермой, без семьи, без друзей… Стал бы я не более, чем больным старым засранцем, навроде моего отчима. Или пьянчугой. Или вором. А может и всё это вместе. Лоуф потирает костлявое плечо, разочарованно замечая, что остатки тепла покинули его. В поисках источника он оглядывается вслед удалившейся «группе поддержки». — А сейчас, ну… Эбигейл вытягивает шею, чтобы последить за его взглядом. Лоуф не на много выше неё, так что она без труда замечает. — Оу, — выдаёт она, хлопая светлыми ресницами, — ха-ха, кажется, я понимаю. — Ага, — просто кивает Лоуф. — Нужен ведь этой бесноватой ночник, в конце концов? Эбигейл не в силах сдержать улыбку. — Уверена, ты хорошо справляешься. Лоуф недоверчиво глядит на Эбигейл, прежде чем снять ветхую соломенную шляпу и повернуться обратно к ней. — Мне… стало здесь нравиться, — признаётся он ей и самому себе, впервые за целую вечность ощущая падение тяжёлых путанных цепей с души. — Да… да, здесь моё место. И это, как по мне, лучше всякой жизни и её отвратных прелестей. Неуверенная в странной благодарности своей жертвы, убийца метается взглядом по сторонам и прикусывает губу. Лоуф, даже не заметив, продолжает: — А на неё-то вот тыквы пока не нашлось, хах. — Лоуф посмеивается, тыча пальцем в новую подружку-опекуншу где-то за его спиной. — Так что, ну… кто-то должен за ней приглядеть, пока это не случилось, смекаешь? Эбигейл кивает, поражённая и отвыкшая от его прямолинейности, но тронутая небывалыми порывами. При жизни Лоуф, казалось, ни о ком, кроме себя, не заботился. Эбигейл успела позабыть то, как поздно она узнала: заботиться ему было больше не о ком. — Кабы не ты, — Лоуф продолжает говорить, не давая Эбигейл задуматься сильнее, — я бы просто растратил жизнь впустую. Наверное, стоит сказать тебе спасибо. Твоя мотыга сэкономила мне кучу времени и сил, которые здесь и сейчас очень даже кстати. Звон пустоты утихает на финальной ноте. Комната наконец заключается в стены. Лоуф становится рядом с призраком своего прошлого. — Ты хорошая девчонка, Эбби. Вот тебе моё прощение. Тут из Эбигейл вырывается нервный смешок — настолько странный и пугающий, что Лоуфу хочется скорее умереть ещё раз, чем узнать его причину. Одним пальцем Эбигейл оттягивает воротник платья от взмокшей шеи, избегая зрительного контакта так долго, как это возможно. — С-спасибо, конечно… но, — здесь Лоуф незамедлительно велел бы ей остановиться, не будь он любопытным и охочим до интриг придурком, — раз уж з-зашла речь: на самом деле, Лоуф, дорогуша… Я мальчик.