Сотворение Каэнри'аха

Первая часть

I

Некогда ушедший из-под ног мир, возвышался над живою почвой столь же живого Тейвата, в те века необычайной красотой цвели луга, звери, которых и глаз не видал, что в припрыжку, не задерживаясь на мгновенье, пропадали в чаще леса и пускали потомство. Стая птиц быстрым взмахом рассекала небеса, то поднимаясь, то спускаясь над гулкими, до свирепости звонкими возгласами людей над нескончаемым праздником. Этакое свершение было в государстве, где царил, по своей обыкновенности, предводитель. Имя ему Трор, обожатель всего красного, потому не только одеяния рабочих, дворян, доблестных рыцарей были облачены в кровавый цвет, но и эмблемы, украшенья замков и здешних баров алым воздвигались. Повелитель издавал жестокие законы, где повешение могло состояться за нехотение прийти на вспахивание полей или по болезни простолюдина, где подобрав монету и не сообщив ближайшему рыцарю о находке, можно очутиться за прутьями наказания. Земли короля отделялись бездонной пропастью, тянущейся вдоль гор и рек другого “мира”. Недалёко от царства Трора расположились зыбкие сооружения пустынного короля Левиафана и его падшего полчища, бедного народа, совсем забытого временем. Дни всякого сочтены по вине болезни, которая с каждым часом голодала и жаждала большего. Рыскали в поисках пищи не упавшие люди, в рассудке могли стоять и разумно говорить, но те не ведали горькой правды... Последние птицы с обманутой думой врезались в голые стены, влетали в шаткие дома, пробивая насквозь окна. Одичалый скот обращался в буйных зверей, готовые растоптать встречную кошку или ребёнка; глаза невинных существ, словно тысячи алых нитей, опутала болезнь. Смрадом кишели улицы еле живого города, а смерть постепенно пронзала юного правителя. Таковой явилась земля Левиафана, так судьба обошлась с ним. Род людской печалился не в одной левиафанской ветхой долине и трорском беспощадном городе — ещё в пяти злостных государствах. Народ бесшумно сводил концы с концами, окружённый, по общему счёту, семи ужасными государями. Знаменательным днём для правителей света служил год Несения Ветвей, когда летевшие массой голуби склонялись в полёте над прелестным дворцом, некоторый час кружили, будто обтекали верхушку здания и вроссыпь, подобно муравьям, терялись в гнёздах, построенных в домах, штабах почётных рыцарей и каких-нибудь вовсе неугодных для ока людского построек, где и брошенная скотинка обитать бы не стала. Как бы то ни было, государи собирались в тот год на великое по значимости собрание, образуя называемый “престол царей”, кой обсуждал сущие в Тейвате вести. Да вряд ли стрекочут уста ужасных о народе живущем в их городах, вряд ли обрадуют сердца осиротевших детей, измождённых матерей и отцов о прекрасных днях. Чего и чаять люду, так грядущую войну королей, что разразилась, как гром в ясны день, словесным переплётом двух змей: надменным Морготом в ответ на неистовую мысль пылкого Трора о создании нечто, могущественное держать в страхе и подчинении осмелевших глупцов и простых тружеников. Будь оно исковерканным видом человека аль выдуманном существом — ничуть не волновало, всё таки оно обязано приводить страх, по коему бы хохотали государи. Тишь заполонила ходячий коридор, сонному беззвучию предались и говорливые сторожи дворца, да всё в округе заседания; каждый качал головою, думая о достойной мысли кровавого государя: болезнетворный и завистливый Левиафан, тщедушный и озабоченный Асмодей наблюдали с верхнего балкона, молвили друг с другом. С корыстью на лице взирал Маммон вместе с зевающим Бельфегором, находясь на ряд ниже, чем Вельзевул, прожорливым стариком, не успевшим набить пузо до отвала, как тотчас прихватил на единение царей нежные свиные ножки. Цари хором, сродни одному, отозвались с доброй волей на идею красного короля, дав согласие. Властелин жестоких земель, доселе стоявший на озарённой стороне, даруемый эдаким всевластием внимания от других правителей, чувствовал и превосходство над ними, и глупость внутри недалёких, издавал очевидные хохмы в проигравшего около него Моргота, который так и грезил скрытым сердцем в лучшее для рождённых в Тейвате, отдающих свой непомерный труд на благо безделья царю, но пора бы опустить руки на время, считал испепелённый позором, засмеянный Моргот, не найдя ответных слов на безумное решение престола и безумного корня алого полководца, как называл себя временами Трор в своих покоях, покинул бесчеловечный совет. Направился Моргот не сказать быстрым, скорее обеспокоенным шагом к большущему возвышению, похожим на странный балкон, обрамлённый ограждением из золотистых перил и небольших узоров, так порой мастера искусных кровей, потому что ремесло передавалось родством, украшали колонны или перила почитаемых мест, также рука умельца касалась и царских комнат, стараясь вывести красивую особенность в их чертах. Холодный герой ступил на край балкона, где затаился в ветвистом дереве его дорогой друг Дурин — дракон бледного окраса, фиолетовыми шипами, идущими по всему туловищу. Сытился он чересчур заметной любовью к владыке, словно близкий брат или верный друг, будь он в то мгновенье человеком. И без того Моргот был отроду связан со своим драконом, без всякой стыдливости он обращался к другу своему с той же заботой, таким же человеческим сердцем, когда любят родственные кровью.

II

Вспорхнула чешуйчатыми крыльями змея с голубым королём, что сидел верхом. Слетели они с роскошного выступа вниз, набирая темп, сбивая тушей дракона голубей и мощным толчком, чуть ль не на земле, взлетело чудище скоростью молнии ввысь, мгновеньем потревожив покой работяг, торговцев за продажею диковинок и старух с тростью. С последних слетели шляпы от такого-то дуновенья. Небеса для короля были чем-то схожими с ним: блёклыми, текущими по своей незамысловатой и бесчувственной реке. Размышляла дума хладного героя о том, что есть у людей наука, та двигалась твёрдо и откусывала часть природы; забирала и так скоротечную жизнь зверей, птиц и рыб — вытягивала силы лесов, гор и океанов. Зато какие машины, хоть и в одном Виссенштадте, в землях царствующего Вельзевула. Засеянные с ног до головы прогрессирующей штукой, даваясь излученьем такой мощи, что каждый расторопный и возомнивший себя героем чудак вмиг ослепнет, (засим идёт удар, от человека остаётся один прах). Роботы способны противостоять любому здешнему и не от мира сего чудовищу. Королевские гении Вельзевула звали роботов автоматонами, ибо те исполняли заданные действия с абсолютной точностью, непоколебимо своему хозяину. Город нового порядка насыщался глубинными знаниями о творении роботов, о происхождении человека и его недугов, таинств великого делания в алхимии, (его первой ступенью изученья являлось нигредо - процесс всесильно разлагать в черноту касанием). Развитие Виссенштадта лилось и к другим столицам, не столь ведавшим света. Не желающая уходить лазурь повиновалась небосводу и всё таки сменялась пышной зарёй севшего солнца. Парил над облаками змей, взмахом крыла шевелил потоки студёной историей умертвлённого края Моргота, сидевшего выше. Тогда-то счастье мирское блуждало окрест домов, радованное стучалось в двери неприметных дворов гордого короля. Дорожило оно каждой душой ныне погибших земель. В ту ночь вспыхнула гневным пламенем верхушка собора, загоревшаяся чьей-то стрелой незваного гостя. Боязнь загнала в круг людей, требуя пожитков или какой сердечной вещицы, и те, повинуясь упрёкам безликих, снимали в тот же миг одежду, кольца, серебро из карманов, куклы, украшением которых были вечной дивы камни. Терзали слух душевные вопли и бег, незнающих куда себя деть стариков. Тогда-то из тьмы приоткрытых царских дверей, да не тронутая рукою врага, ступил силуэт отважного государя — Моргота. И лишь с врагом мелькала тень с поднятой в руке мечом, бросив в отражение обречённой кукольной слезы удар, срубивший остриём голову неприятеля. Наносимые клинками звуки рубились в едином ритме с королём, стараясь превзойти умение творца в бою, опустошить обвеянную мраком голову за тревогу над близкими ему людьми, но будь всё так и никак иначе. Чего страшиться мой народ!? Поднять колени и отведать бой?! Должны они мне всем! И рукой, и сердцем. Я — царь, они всего лишь души. Я воссоздал для них счастливый мир, в котором предстаю для них божественным твореньем. Сражайтесь за меня! Любите одного меня! Никого другого! Последний безымянный недруг оступился перед глазами Моргота, видя не человеческие очертания лица, а дьявола воплоти. Меч, от коего пал не один десяток врагов, навёл саму Смерть упавшему, войдя началом в грудь и пронизывая тело насквозь, и также пятнал сталь горькой кровью. Исступление завладело героем. Как в бою король сочился преобладанием, так и его плоть боролась с болью на окровавленной спине. Сердце глухо стучалось, а дыхание сводило ко сну. Ноги пали, как падают камни с великой горы. Моргот, утомлённый битвой, упал в грязь. Блестящий час для незваного гостя, который всё время глядел из-за тени; его лицо скрывалось то прозрачным светом луны, то сумраком. Снятый капюшон гостя показал белокурые волосы Левиафана, склоняющиеся над измученным Морготом. На лице “гения” пробежалось злорадство и, казалось, конец питаемой зависти к голубому царю. Осталось поднять руку в небо и кинжалом сломить душу, полную гордости и раздора с царями.