Руки

Какими бы чудесами регенерации он не обладал, подушечки пальцев Луффи хранят память дней ушедших. Руки его все в белёсых шрамах-ниточках. Порезы, царапины, ожоги, следы глубоких ран и поменьше. Нами помнит, как он с ней в гору карабкался, стирая пальцы не то, что в кровь — до костей. Наверняка ещё и обморожение заработал. Она не знает точно — состояние не позволяло цепляться за реальность в те лихорадочные дни — но уверена, что иначе не могло быть. Сколько раз он рисковал своей жизнью, чтобы спасти их? Их, своих ближайших друзей, и тех, кто просто встречался на пути и вызывал отчего-то симпатию. Вряд ли кто-то вёл счёт, да и было ли это чем-то важным? Однако день ото дня мир менялся, а Луффи не только находился в эпицентре этой бури, но и принял активное участие в её зарождении, замечал он этого или нет. День ото дня передряги, в которые так часто счастливилось им попадать, становились ожесточённее, враги — весомее, Луффи — всё более оторванным от ощущения завтрашнего дня. Но Нами не может жить так, будто завтра — эфемерное и далёкое. Глупо, как для пирата. Совершенно глупо, как для пирата из команды Мугивары. Она злится на саму себя, но вырваться из пут мыслей не может. Не может сосредоточиться на работе, не слышит ветра, не видит облаков, не чувствует вкуса еды и только думает, думает, пока виски не начинают огнём гореть. Она заранее знает, что ничего не поможет, но всё же поднимается наверх по трапу. Хочется проветрить голову и унять тревожное сердце. Палуба нежданно занята человеком, которого видеть хочется меньше других. — Эгоист… — выдыхает так, что сама едва слышит. Подбирается ближе, заносит ногу, чтобы ударить, но останавливается в десятке сантиметров от его тела и бессильно ставит её обратно на пол. Не поможет. Бесполезно. Нами садится рядом в тени мандариновых листьев, оперевшись спиной о грот-мачту, пока Луффи делает вид, что спит. Безусловно притворяется. С хаки его уровня, вероятно, сложно спать в полном смысле слова, и Нами не обманывается ни мерным дыханием, ни расслабленными конечностями, разбросанными по бокам. Она тянет правую его руку ближе к лицу, рассматривает. Шрамов так много, что труда не составляет находить в них очертания. Ей видятся штурвал и компас, солнце, кривые шрамы-волны. Проведя взгляд с одной линии на другую, она мысленно чертит карту, гадая, из какого мира может быть получившийся остров на ладони капитана. Не из этого, наверное. Она нарисовала столько карт, но ничего подобного в них не было. Нами пытается угадать, когда тот или иной след запечатлился на его коже, вглядывается долго, утеряв чувство времени. Так, что Луффи в конце концов поднимает брови и поворачивает голову в её сторону. Спит он, конечно же… Его озадаченность её действиями нисколько не смущает. — Нами?.. Роняет вопросительно и ждёт объяснений, будто это могло сработать вот так просто. Руку не убирает, точно чуя, что с навигатором неладное. — Ты что-то хочешь сказать, — говорит бездумно то, что первым в голову взбредает, но попадает в точку. Как обычно. Нами остаётся только сморщиться. — Не хочу. Рядом с Луффи находиться вне стабильности опасно, наивно надеяться, что не заметит, и ещё наивнее — что оставит всё как есть. Не то чтобы в душу без спроса залезет, но хотя бы убедится, что никому из друзей не нужна помощь. Нами любила в нём это и — как сейчас — ненавидела. Его проблемы были его проблемами, так же как и проблемы команды всё ещё были его проблемами. Луффи наверняка и в голову не приходило, насколько отличным капитаном он был для них. Он дорожил ими болезненно. Она бесконечно ценила это, но сейчас всё играло не в её пользу. Потому что Нами знает, что всё равно выложит ему всё как на духу, сколько не противься. Добровольно, без требований, рано или поздно. Но она не хотела говорить. Она чувствовала себя ужасно глупо, встревоженно, на грани паники и смирения в этот солнечный вечер, пока все в приподнятом настроении суетились на корабле, и нет, чёрт возьми, она не хотела говорить об этом. Дурацкой идеей было идти сюда, ещё и так настойчиво на руки его пялиться, словно нарочно привлекая нежеланное внимание. — Хочешь. Нами, у нас на корабле не принято секреты запасать. — …говорит человек, о жизни которого нам до сих пор известно всё, да ничего. — Вы не спрашивали! — Ты не рассказывал, — вздыхает Нами и наконец бросает его руку. Внутри — отчаяние, сложно объяснимое даже себе самой. — У нас на корабле не принято лезть не в своё дело. Луффи задумывается на несколько долгих минут: что она имеет в виду? То, что он не должен задавать ей вопросов, или объясняет, почему его самого не спрашивали о прошлом? Нами такая сложная. — Ну, я родился на острове Рассвета. Наверное, — он поднимается, усаживаясь рядом, чешет затылок и смеётся. Луффи не уверен, что нужно говорить, но знает, что это — цена за рассказ Нами, которым она почему-то не хочет делиться, и спешит заплатить по счетам. — Я знал только деда и жителей деревни. Мне нравилось ловить рыбу, я жарил её на костре. Деда иногда появлялся на острове. Он оставлял меня в джунглях, чтобы я научился жить самостоятельно. Или забрасывал в море, чтобы я научился плавать. Это не смешно вовсе, но вызывает улыбку на лице Нами. Она не просила его рассказывать и не обещала, что взамен сделает то же, однако Луффи решил так, а она принимает правила игры и ловит каждое слово. Он говорит отрывистыми фразами, перечисляя моменты из своей жизни как по учебнику истории, но уделяет особое внимание рассказу о встрече с братьями. Он часто смеётся, вспоминая Дадан, мечтательно прикрывает глаза, когда говорит о дне своего выхода в море. Перечисляет тех, кого мечтал найти для своей команды и удивляется, осознав, что нашёл всех и даже чуточку больше. Луффи фыркает и обиженно косится, когда припоминает ей Арлонг-парк и то, что не верила в них, а Нами кажется, будто это было в другой жизни. Не с ней. Он рассказывает о тех ситуациях, когда команде приходилось разделяться и её не было рядом, как мальчишка взахлёб рассказывает о своих шалостях. Нами забывается и смеётся с ним вместе после очередного: «А помнишь, как?..», которое, конечно, забыть не представлялось возможным. Сжимается всем телом, когда он вкользь упоминает Маринфорд, вытирает слёзы, когда — Дресс Розу и Сабо. Голос Луффи тоже немного дрожит, взволнованный и счастливый. Он говорит о том, как два года мечтал снова увидеть своих друзей, как не мог выбросить из головы стряпню Санджи всё то время, пока был вынужден добывать и готовить еду на костре, и Нами заслушивается так, что в итоге упускает конец истории и вопрос, повисший в воздухе. Луффи нетерпеливо ёрзает и спрашивает что-то снова, в то время как она пытается сфокусировать взгляд. — …ну? Теперь твоя очередь! Загоревшийся фитилёк веселья гаснет раньше, чем заканчивается фраза. Нами грустно улыбается, смотря вдаль, где небо с океаном сливаются воедино, играя лавандовыми цветами в лучах заходящего солнца. — Мне просто… Она не знает, как выразить. Её переживания кажутся тем больше глупыми, пока она сидит бок о бок с ним под воодушевлённые истории его жизни… Просто Луффи совсем скоро станет тем, кем хочет. Кем должен стать. Они уже в опасной близости. Их путешествие с каждым днём набирает градусы, раскаляется добела, и Нами могла бы сказать, что боится за свою жизнь. Но вот досада — не за свою. Нами выживет: умеет на рожон не лезть (пусть не всегда), может здраво оценить ситуацию (с такой же частотой), обратиться за помощью, сбежать, в конце концов. Ей нечего переживать о собственной сохранности. Нами могла бы сказать, что всё, волнующее её сердце и душу, умещается в деньги и мандариновые заросли на корабле, но в последнее время она о них и думать забыла. Ей страшнее, чем в самых опасных сражениях. Горько и отчего-то глаза слезятся часто. Нами не может на месте усидеть, поднимается — ближе к воде, к фальшборту. Упереться локтями в него, будто дополнительной земли под ногами ища. Так легче дышится. Океан — её маленькое необъятное утешение. Их путешествие заканчивается, едва начавшись. Несколько лет — не срок, чтобы успеть насладиться и запастись впрок впечатлениями. Нами чувствует себя жадной, но ей и вправду мало. Ощущение, будто её жизнь выдирают с корнями, не оставляет. Она прощается уже сейчас, глотая тревогу, застрявшую комом в горле. С волнами, в честь которых названа, с чайками, с адреналином, взлетающим до небес, и с небесами. Проводит рукой по адамову дереву и с трудом сдерживает слёзы — преждевременное прощание с Санни бьёт хлыстом, а воспоминание о Мерри воспламеняет оставленные раны-борозды. Нами кажется, что всё прожитое до встречи с Луффи так далеко, что от воспоминаний остаются лишь туманные обрывки. Яркое и наполненное началось после, и теперь, с приближением развязки, её жизнь летит ко дну стремительно, обрывается, заканчивается, сгорает бесследно. Солнце всё ещё светит, море всё ещё живо, облака наворачивают круги, и Санни всё ещё их дом. Тогда почему это кажется настолько неосязаемым? Она ничего не может с собой поделать. Пальцы дрожат так сильно, что приходится скорее сжать кулаки и сверху придавить подбородком. Она слышит, как Луффи подходит, равняясь с ней. — Ты замёрзла? Сегодня тепло. Все старания даром — заметил. Нами машет головой, пытается придать лицу непринуждённый вид, и капитан пожимает плечами, мол, как знаешь. Молчит, но разделяет мгновения. Он больше не требует рассказа от неё взамен на свой, но Нами — как и думала — сама выдаёт себя, и свои страхи, и свои идиотские чувства одним вопросом. — Что будет с нами дальше? — дрожащим шёпотом с губ срывается и летит, невесомое. Знает, что он не тот человек, с которым можно говорить о будущем. Как знает и то, что в стремлении добраться до мечты Луффи пожертвует своим здоровьем, как делал сотни раз до этого, но если случится — и жизнью. Он слишком легко к ней относился. Верно, отмучается и помрёт… больше остальных страдают выжившие. Нами не хотела снова оказаться на этом месте. Больше всего на свете не хотела. Вопреки ожиданиям, Луффи не говорит ничего, что считалось бы его стилем. Ни слова о том, что они живут здесь и сейчас, что не стоит переживать о том, чего не случилось. Даже не называет её глупой и не смеётся. Он понимает её и потому молчит, зная, что утешить нечем. Незачем. Нами, как и все на этом корабле, знает его уже достаточно долго, чтобы сделать выводы. Луффи никогда не представлял себе будущее так далеко, за горизонтом исполнения мечт — это был предел его желаний. Луффи не пугала смерть: ни в пути, ни после. Он не хотел жить впустую, не имея целей и дороги к ним, так что в конце своей жизни-путешествия не видел себя седым стариком, вспоминающим о былых днях. Скучно. Не для него совсем. Но Нами — её состояние — заставляет хмуро сдвинуть брови и уткнуться взглядом в ту же линию, где небо и океан касаются друг друга. Ему не нужны подробности, чтобы понять причину её тревог. Но ведь… будущее? Действительно ли он должен подумать над этим? Так ли счастливы на самом деле его друзья, как казалось ещё несколько минут назад? Нами назвала его эгоистом недавно. Почему? В голове, будто маслом не сдобренные, скрежещут шестерёнки, пока он пытается разложить по порядку вещи, с которыми должен разобраться как капитан, как друг и как человек. Его руки, подобно её, упёрты в фальшборт, пальцы растопырены и по-прежнему исполосованы шрамами. Нами смотрит искоса на них и находит свою долю утешения в посветлевших линиях. Подтверждение тому, что в этот миг всё реально, Луффи жив и день не закончился. Завтра будет ещё один, а за ним, если повезёт, ещё. Его руки — карта её жизни. И Нами не понимает: когда карандаш и линейка перестали находиться в её власти?