Кушина

_._

Кушина-чан

      Кушина была Кушиной-чан очень редко.       Так звала её тётка в детстве, и так в детстве же звала её бабушка Мито.       Бабушка Мито улыбалась, гладила её по волосам и говорила про любовь. Кушина была ещё достаточно мала, чтобы понять, что именно старушка имела в виду. Поняла только, что любовь способна спасти от всего на свете. А ещё — что бабушке Мито случалось любить, любить самым прекрасным образом: одного человека всю жизнь. Бабушка Мито была очень старой, на самом деле старой, когда Кушина видела её в последний раз, и даже тогда она говорила о любви — о своей любви — с необыкновенным трепетом. Господин Первый, которого она любила, умер, наверное, действительно давно, но любовь бабушки Мито продолжала жить вместе с ней даже после его смерти, и это Кушина запомнила прочнее всего. То, что любовь живёт куда дольше самого человека.       Бабушка Мито умерла, и Кушина плакала, потому что успела привязаться к этой старушке. А ещё потому что ей совсем не хотелось уезжать из своего дома в какую-то там Коноху, оставлять своих названных братьев и сестёр — так она звала друзей, а они тоже, как и бабушка с тёткой, звали её «Кушина-чан» — и становиться джинчуурики.       Но бабушка Мито перед смертью велела ей не плакать долго, и Кушина послушалась её. Она должна была прийти в первый день в Академию Конохи красивой, в конце концов. Как будущая Хокаге!       — Добро пожаловать, Кушина-чан, — улыбался ей господин Третий. Госпожа Бивако, его жена, приняла Кушину как родную.       — Не переживай, Кушина-чан, — говорила она, когда Кушина заходила к ним на чай. — Всё образуется, я уверена. Тебя не обижают в Академии?       Кушина мотала головой и прихлёбывала остывшие травяные настои, которые так любила госпожа Бивако.       В Академии её называли по фамилии и ученики, и сэнсэи, а новых друзей взамен своим названным братьям и сёстрам она так и не завела. После выпуска с товарищами по команде общение у них сводилось только к обсуждению миссий, звали они друг друга тоже по фамилиям, как и их джонин-наставник, а через пару месяцев все трое сдали экзамен на чунина и почти сразу перестали общаться.       Ещё «Кушина-чан» её звал наставник Минато, Джирайя-сэнсэй.       — Кушина-чан, — говорил он, указывая на неё, когда она приходила посмотреть на их тренировку, — такими темпами победит тебя на экзамене на джонина, Минато! Видал её ниндзюцу? А печати?       Минато кивал и улыбался Кушине.       Нагато, её младший «братец», тоже был учеником Джирайи-сэнсэя. Наверное, Джирайя-сэнсэй пристрастился звать её «Кушина-чан» именно от него. Братец Нагато ведь не знал, что к этом весёлому, но очень странному мужчине прилипает что ни попадя… Хотя Кушина не обижалась на братца. Если Джирайе хочется звать её «Кушина-чан», пусть зовёт, она никогда не была против.       Когда Кушина немного выросла и задумалась о том, чтобы встречаться с Минато, у неё появилась подруга, которая тоже неожиданно взялась звать её «Кушина-чан». Микото была старше её на несколько лет, но разница в возрасте никогда не напрягала их, при общении они просто не чувствовали её.       — Ты слышала, Кушина-чан? — спрашивала Микото, окликая её на улице, чтобы зазвать к себе домой. — Твой Минато вчера сдал экзамен на джонина.       — Я тоже сдала! — гордо хвасталась в ответ Кушина, а потом заявляла: — Но эти жилеты — просто ужас!       — Вот станешь Хокаге, и сменишь дизайн, — хихикала Микото, обнимая её за руку, и они вместе уходили по улице к боковым домам квартала Учиха, где жили семьи из дальних ветвей клана.       Кушина-чан была милой, улыбчивой и постоянно над чем-то хохотала. Так её описывала госпожа Цунаде, во всяком случае. Она, как и Джирайя-сэнсэй, стала звать её «Кушина-чан».       — Вот видишь, Кушина-чан, — услышала Кушина, очнувшись от очередного толчка дикой боли в каждой, как казалось, клеточке её тела. — Я ведь говорила, что будет мальчик! Осталось ещё немного. Да забери ты уже у меня ребёнка, Минато, дай закончить с твоей женой!       «Ребёнка…» — слабо подумала тогда Кушина. Её даже удивило это на короткие секунды. Родила? Кажется, родила, даттебане! Плечо щекотали волосы мужа, опустившегося рядом с ней на колени, и Кушина усилием повернула голову — тело охватывала усталость, но медики не умаляли суеты, будто это действительно не было концом всех её мучений от той ночи — чтобы только увидеть крошечное личико чуть меньше ладони и три росчерка-полосочки на левой щечке её сына. — «Наруто!» — с искренним восхищением думала Кушина уже в следующее мгновение. — «Мой Наруто!»       — Я люблю тебя, — твердил ей Минато, как зачарованный, всё повторял и повторял, бережно прикрывая малыша краем одеяльца и почти касаясь её плеча лбом.       Госпожа Цунаде раздавала уверенные команды, а Кушина-чан где-то глубоко внутри Кушины визжала от счастья. Она бы завизжала, действительно, если бы у неё остались хоть какие-то силы.       — Что за дурацкое имя? — ворчал в сознании Демон, помахивая нервно хвостами. Печать пульсировала, пропуская чакру, но не спадала.       — Хорошее имя… — сухими улыбающимися губами шептала в ответ ему Кушина. — Много ты понимаешь…       — Проявила бы уважение, Кушина-чан, — фыркал Девятихвостый. — В конце концов, это дитя родилось только благодаря моему снисхождению!       Кушина в ответ выдавила ему только едва слышное «Спасибо тебе, Кьюби…», и сознание её погрузилось в черноту, где мешались голоса Минато и медиков, а ещё громкий пронзительный плач её ребёнка.

_._

Кушина Узумаки

      Узумаки Кушина отличалась от Кушины-чан боевым нравом, тяжёлым кулаком и волей, прочной, как сталь.       Узумаки Кушина была шиноби, искусным мастером фуиндзюцу и джинчурики Кьюби. Пусть в Академии её и считали неуклюжей, из своего выпуска она первой сумела пройти экзамен на чунина, обойдя даже лучшего на их курсе (своего будущего мужа!), а потом вместе со старшими товарищами получить звание джонина Конохи и форменный жилет, которым очень гордилась.       Узумаки Кушина была мастером фуиндзюцу и обучалась у самой госпожи Бивако, которая перевела для неё старые свитки бабушки Мито. Она пыталась изучать и медицинские техники с помощью Цунаде-самы, но, быстро поняв, что этот дар она в себе развить может и позже, целиком погрузилась в изучение свитков.       Печати были её страстью. Дождливыми вечерами она подолгу засиживалась за книгами, бесчисленные свитки тратила на каллиграфию, а пальцы, локти и щека надолго оставались выпачканными в туши. На полках в её комнате в общежитии стояли баночки, лежали кисти самых разных размеров. Как бы Кушина ни любила порядок, она не могла лишить себя удовольствия расстелить по полу от стены до стены свиток и просиживать, свернувшись клубком и стирая о досчатые выступы колени и локти, часами, пока хитрая канва не завершала длинный знак техники.       Сидя на полу в окружении баночек туши, она с жаром рассказывала Минато, как создаются взрывные печати или техники Тюрьмы, которые показывал ей господин Третий ещё в детстве, а он слушал её почти с детским восхищением, не смея прервать, будто завороженный её голосом и яркой мимикой.       Узумаки Кушина была выносливой, и это позволяло ей недолюбливать ещё с Академии тайдзюцу. Она признавала его необходимость и обладала навыком не в числе последних, но ни одна её миссия не закончилась ближним боем с противником — все они либо попадались в ловушки задолго до того, как Кушина показывалась им, либо оказывались повержены её ниндзюцу. Да, сила её кулаков не раз помогала ей в детстве, но в бою ей приходилось использовать их реже, чем кому бы то ни было.       Всё детство, всю юность она заявляла одно: «Хочу стать первой женщиной-Хокаге!» И, видят Ками, никто не смел ей перечить.       Другие джонины сколько угодно могли считать её слабее. Сперва неопытной девочкой с пустым наследием мощного клана, затем — девушкой гения с большими амбициями, а после — домохозяйкой со взрывным характером. Да, она была девочкой из Узумаки. Да, её любимый прославил себя на весь мир шиноби, ещё когда они были почти преступно юны для такого! Да, она родила ему сына! И что с того? Пусть попробует кто-то сказать ей в лицо, что она умеет лишь стоять у плиты и ругать мужа за опоздания к ужину!       Конечно, было и то, что она любила также яро, как техники фуина. Её подруга, Микото, как и все представители своего клана обладавшая редким даром к гендзюцу, своими рассказами приводила Кушину в щенячий восторг. Сама Кушина в гендзюцу сильной себя особенно не считала, зато они с Минато вдвоём не без помощи несговорчивого Кьюби разработали практически универсальную защиту, аналогичную по действию печатям «Кай», чем Кушина сумела удивить Микото и её мужа. Печати, созданные ей под технику, она перед каждой миссий подшивала Минато в горловину жилета, и он совершенно не протестовал от таких её вмешательств.       Минато никогда не сомневался в Узумаки Кушине, как и Микото, и если Узумаки Кушина говорила, что станет Хокаге, они оба обязаны были просто принять это, как данность. Как и то, что в определённый момент Узумаки Кушина взяла и передумала.

_._

Кушина Намиказе

      Пусть Кушина и не меняла фамилии, когда вышла замуж, всё же она была Намиказе и имела полное право звать себя так. Да, её сын был Узумаки, да, она была Узумаки, но оба они звали отцом и мужем Намиказе.       Намиказе Кушина родилась ночью, под огромной необычайно жёлтой луной, на руках у Намиказе Минато, и трепетала в груди Кушины вздохами всякий раз, как Минато в последующие года дарил ей цветы, целовал её или кружил, подняв над землёй.       Намиказе Кушина отзывалась на «ма-а-ам», «милая», «родная» или «мамуль».       Намиказе Кушина сходила с ума за пять минут до восьми, если её сын должен был вернуться в восемь. Намиказе Кушина бессонными ночами меняла тряпицы на чужом горячем лобике и трогала полосатые щёки, проверяя, не спала ли температура. Намиказе Кушина громче других мам кричала на вступительном экзамене в Академию. Намиказе Кушина вверяла в неслушающиеся детские пальчики свои косы и стоически отдавала подолы своих платьев в измазанные красками ручки. Намиказе Кушина мазала йодом разбитые коленки и грозилась поварёшкой за очередной утащенный бутерброд. Намиказе Кушина завязывала первый узелок на той самой зеркальной от новизны повязке с символом Конохи, которая потом бывала и поцарапана, и подпалена, и сколота в потасовках.       Намиказе Кушина могла часами стоять у плиты и варить самый вкусный мисо в Конохе. Намиказе Кушина укрывала самого сильного шиноби деревни, уснувшего на диване над бумагами, пледом. Намиказе Кушина отглаживала белоснежное выстиранное полотно под шляпой Хокаге и заботливо вычищала мелкие пятнышки крови с рукавов водолазок. Намиказе Кушина громогласно ругалась в окно на первых шиноби деревни, отправляя их глубокой ночью по домам, подальше от своего двора, и в голос хохотала над нелепыми указами, которые Хокаге приходилось рутинно изо дня в день разбирать по словечку.       Намиказе Кушина существовала во всём мире лишь для двоих людей. Для двух её мужчин, которые любили её волосы — для её сына и для её мужа.       Сейчас, в свои тридцать с хвостиком, она чаще предпочитала быть Намиказе Кушиной. Выдавались вечера в компании подруги или наставницы, когда она позволяла себе побыть Кушиной-чан, как часто в детстве. Случалось ей бывать и Узумаки Кушиной в особенно пасмурные и жаркие деньки, полные тревог, пьянящего чувства незабытого пыла погони и сосредоточенности.       Но, в конце концов, кем бы она себя ни считала, как бы ни звали её, для него она всегда была просто Кушиной.