Долг за око

Он потерпел неудачу. Джейсу доверяли в три раза больше заданий, чем ему. Джейс, который был мудрым, хорошо образованным и просто лучшим сыном. Джейс, который оплакивал своего настоящего отца, но не давая никаким сомнениям, шепотам и взглядам добраться до него. Джейс, который имел доверие их матери. Джейс, который получил от нее миссию, и преуспеет в ней, в чем не было сомнения. Он знал, что Джейс вернется, заполучив трех надежных союзников, заставляя тем самым мать гордиться. В то время как он, кому досталась самая легкая миссия, разочарует ее. Штормовой Предел был ближе всего к Драконьему Камню, там его не должна была ждать опасность, и все же Люцерис потерпел неудачу. Он представил глаза своей матери, всегда полные терпения, всегда понимающее, всегда гордящееся им. Он представил, как ее брови отказываются хмуриться под тяжестью ее беспокойства, и как она говорит, что он проделал отличную работу, прежде чем обнять и поцеловать его в лоб. Всегда такая совершенная. Он совсем не такой. И хотя он потерпел неудачу, дав почву для наступления ее врагам, он не мог подвергнуть ее опасности. Не мог разочаровать ее. Оставить их всех беззащитными. Его руки с тревогой сжали внутреннюю часть плаща, скручивая ткань в кулаках, думая, что ничего не может поделать с тем, что произошло. С тем, что произойдет, если он уйдет сейчас, и оставит Баратеонов на растерзание Эйегону и Зеленым, поскольку их посланец уже здесь. Оскорбляет его, насмехается над ним на глазах у всех. — Биться с тобой интереса нет, — сказал Эймонд, его голос было так же страшно слышать, как и смотреть на его насмешку. Он уже собирался проигнорировать его, развернуться и уйти, как приказала его мать, чтобы избавить ее от разочарования из-за того, что он, по крайней мере, ввязался в драку, но… — Нет… Я хочу, чтобы ты выколол себе глаз, — продолжил он, отчего мир Люцериса на мгновение остановился, резкий вдох, который он сделал, пронзил его легкие, как нож. — В расплату за мой. Слова доходили до него почти в замедленном темпе, но как только они дошли, его разум начал работать быстрее, чем летит бабушкина Мелеис. Он заставил себя планировать, обдумывать возможные шаги и их результаты, пока они не сложились в его голове, разветвляясь и разрастаясь, как деревья, замысловатые, как расписной стол в одном из залов его дома. Его кулаки разжались, отпуская ткань плаща, который он стиснул в своей попытке успокоиться. Он уже решил, что будет делать, выбрал свой путь еще до того, как его дядя вновь открыл рот. — Одного достаточно, — добавил он, и Люцерис отстраненно наблюдал за тем, как кинжал с грохотом ударился о пол и проскальзывает по камню к его ногам, как угроза и требование, которым он и был. — Я не стану тебя ослеплять. Ухмылка на его губах, переходящая в сдавленный смех, была полностью порождена влиянием его отчима. Когда Люцерис переводит взгляд с клинка на своего дядю, он смотрит на ужасный шрам, оставленный его руками, и на тот самый сапфир, который злобно сверкает в ответ. — Я подарю его моей матери, — все не унимался Эймонд. — Тот, которого она давно жаждала, без сомнения, — отвечает он почти сразу. Его слова звучат увереннее, чем раньше, и пропитаны насмешкой, которую он часто слышит в коридорах своего дома, из уст человека, который научил его тому, что ухмылка может быть так же хороша, как меч. И он использовал этот урок сейчас. — Хотя я помню, что в тот день, когда она попыталась потребовать его, ты также простил то, что ты называешь долгом, — произнес Люцерис, делая медленные шаги к кинжалу, пока одна из его ног не оказывается параллельной оружию на полу, а Эймонд продолжает смотреть на него с веселым презрением, как будто оценивая щенка, которым назвал его лорд Баратеон. — Это говорит о недостатке чести — отступать от своего слова, по крайней мере, так мне говорили, — добавляет он, и тут же чувствует на себе взгляд лорда Баратеона. Тяжелый и сердитый, но все еще безмолвный при виде их конфликта. — Смелые слова для сопляка, как ты, — выплевывает Эймонд в ответ. Его плечи расслаблены, и теперь он возвышается над ним, с презрением глядя на него сверху вниз, явно наслаждаясь своим преимуществом в росте. — Что ты знаешь о чести? — злобно продолжил он. — Только то, что знают все, — спокойно сказал Люцерис, задрав подбородок. — Знаю, что тем, кто легко забывает свои слова, нельзя доверять. Как и тем, кто нарушает свои клятвы. Леди и лорды, живущие при дворе в Штормовом Пределе, улавливают подразумеваемое оскорбление, как и его верховный лорд. Боррос Баратеон встает, так быстро и с такой яростью, что это пугает мейстера, который сидел рядом с ним. — Как ты смеешь?! — кричит он. — Ты приходишь в мой дом, ты передаешь это шутливое послание, ничего не предлагая взамен и все же ты смеешь пытаться оскорбить меня, мальчик?! Его широкий и невинный жест — еще один из приемов, которым он научился дома, — обращение к разъяренному мужчине с кажущейся неподдельной серьезностью. — Я сказал что-то не так, лорд Баратеон? — спрашивает он, как ребенок, которым тот его воспринимает, бросая неуверенный взгляд на Эймонда, прежде чем снова посмотреть на Баратеона. — Я всего лишь отвечал на вопрос моего дяди о чести, как меня учили мейстеры и учебники истории. Те, где рассказано о тех, кого помнят, как самых бесчестных в нашей истории, часто становятся таковыми из-за того, что нарушают свои слова. Ноздри мужчины раздуваются, как у разъяренного быка, но Люцерис дитя дракона, при этом сам дракон. Он не боится всяких лордов, говорит он себе, хотя слова больше звучат как слова Деймона, чем его собственные. — Я разве неправ? Если я вас расстроил, пожалуйста, просветите меня. Уверяю вас, я не знаю почему вы так оскорбились, — невинно продолжил Люцерис. — Трусы не могут говорить о чести, — рявкает Эймонд еще до того, как губы Борроса успевают разомкнуться, чем вновь обостряет конфликт между ними. «Хорошо, — думает он. — Это, вероятно, приведет лорда Борроса в еще большую ярость». Он поворачивается к своему дяде, поднимая подбородок, как ребенок, играющий в уверенность. — Я трус, чтобы спрашивать, почему ты требуешь оплаты за прощенный долг? Глаз Эймонда, его единственные глаз, был безумен и полон ярости. — Этот долг не был прощен, — выплевывает он, чеканя каждое слово полное жажды мести. — Это справедливая цена, — говорит Люцерис и видит, как единственный здоровый глаз его дяди расширяется, как его поза меняется. — Это были твои слова, а не мои. Эймонд глубоко дышит, выпрямляет спину, как будто готовится к бою, а единственный глаз светился чувством, слишком извращенным, чтобы его назвать. И все же он не останавливается. Люцерис хотел надавить еще больше на давнюю мозоль, если хочет получить нужный ему результат. — Твой крылатый конь тебя больше не устраивает, дядя? Словно подчеркивая смысл его слов, снаружи раздается громкий раскат грома, который сотрясая небеса и освещает залы Штормового Предела, и Вхагар ревет с ним в унисон. Но тишина, воцарившаяся в зале, — это настоящие поле битвы. Он знает, что первый, кто сделает шаг, чтобы нарушить ее, будет неизбежным проигравшим. Но Люцерис думает только о каменном лице и бесстрастности своей матери, о планах своего дедушки Корлиса и о проницательных глазах своей бабушки Рейнис. Он знает, что Эймонд импульсивен, так как они оба были очень молоды. Его дядю всегда было так легко спровоцировать, ведь тот так быстро поддавался на любую подначку. Его гнев был огнеопасен и любое неосторожное слово и мог быть для него кремнем, которые спровоцирует взрыв. — Как хороши твои слова, — наконец говорит Эймонд, сокращая оставшиеся между ними пространство. — Как и твоя ложь. Он произносит эти слова, а точнее выплевывает, отчего несколько капель слюны попадают на щеку Люка. Он старается не выглядеть недовольным этим, цепляясь за едкую улыбку своего дяди. — Воистину, ты — сын своей матери, — шипит Эймонд, отчего стражники позади него начинают беспокойно переминаться, лорды и леди выглядеть обеспокоенными, и даже гнев лорда Баратеона, кажется, утихает, пока он наблюдает за их перепалкой, наполовину удивленный, наполовину не желающий, чтобы его дом стал местом кровопролития. Но Люцерис все это игнорирует и только смотрит на своего дядю, который вновь пытается использовать свой рост против него, вместо этого просто смотрит вверх, удерживая его взгляд. — По крайней мере, это ты не поставишь под сомнение. Пока, — насмешливо замечает Люцерис. Последние слово, привлекло внимание к тому, что все знают. Шепотки, слухи и сплетни, которые текут из Красного замка, всегда окрашены в зеленый цвет. — Мне действительно интересно, какие новые слухи распространяет двор в Королевской гавани, пока мы тут разговариваем, — продолжает он. Эймонд, похоже, на самом деле не обижается на это, но все равно попадается на эту удочку. — Двор вашего короля… — начинает дядя, но Люк перебивает его. — Нет никакого короля, — говорит он, и властность в его голосе отдается эхом серьезности, которая всегда звучит в словах Рейниры, как будто ее приговоры были законом, ибо так оно и было. — Моя мать была наследницей еще до того, как родился мой дядя-узурпатор, твой брат. Это истина, которую знает все королевство. Есть люди, которые наблюдают за ним, наблюдают за разворачивающейся историей, и он один из ее персонажей, от которого зависит все последующей действо, а его слова будут повторены всеми устами в этом зале. — Двадцать лет, двадцать именин, и ни разу дедушка не передумал. Он понижает свой тон для того, что последует дальше, но вносит в него новый вид жесткости. Его слова должны иметь вес. Если больше ничего не идет по плану, это должно иметь вес. Люцерис делает шаг вперед, минуя кинжал, и наслаждается тем, как Эймонд делает шаг назад, прежде чем объявить: — Много ли чести в том, чтобы лгать о желаниях мертвеца, которого вы лишили надлежащего погребения? Отказывая его дочери в последнем прощании. Эймонд сейчас борется за право голоса, наверняка желая умалить это заявления. Он разочарован тем, что говорит Люцерис, но еще пока не отступает. — Я уверен, что у моей дорогой сестры нет недостатка в мертвецах, о которых стоит скорбеть, — ядовито сказал Эймонд, хотя в его словах звучит порывистость и нотка отчаяния. Он говорит то, что Люцерис хочет, чтобы тот сказал. — Ее муж, твой отец, кузина, которая также является покойной женой ее нового мужа… — запальчиво продолжает Эймонд. — Моя сестра, — заканчивает за него Люцерис и радуется, видя, как его дядя моргает в замешательстве, неуверенный и неподготовленный к его выпаду. Пришло его время сделать шаг вперед, в пространство своего дяди, и выглядеть таким злобным и обиженным, каким он действительно себя чувствует, со слезами, горящими в уголках его глаз. — Хотя я и не ожидал услышать от тебя соболезнования, дядя. Он чувствует себя неловко из-за того, что использовал Висенью таким образом, да еще и так скоро после ее смерти. Боги, ее тельце было таким маленьким, его мать была так сломлена, а похороны были такими ужасными. Но это нужно было сделать. Вздохи дам и бормотание мужчин — еще одно очко в его пользу, еще один груз на совесть Борроса и то, как плохо его будут воспринимать, если он будет настаивать на нарушении своей клятвы впоследствии. Кроме того, это только еще больше испачкает репутацию Зеленых. Не то чтобы у Эйегона в принципе было много положительных моментов, о которых можно было бы говорить. Рядом с ними лорд Баратеон делает шаг вперед, вмешиваясь тем самым в их спор. Его брови были нахмурены, а лицо полно недоумения и вопроса, которые горел в его голубых глазах. — Ребенок принцессы Рейниры?.. — тихо спросил он, явно и так уже подозревая, каков будет ответ. Он только рад задеть Эймонда плечом, отмахиваясь от него, как сделал бы Деймон, когда Люцерис делает шаг к лорду Баратеона, с лицом каменным, но печальным. — Ее светлость, моя мать, потеряла мою сестру, узнав о смерти моего дедушки, и о том, как жестоко ее лишили права первородства и возможности почтить память своего отца, как она почтила смерть своей матери, — скорбно сказал он, и склонил голову. Боль потерянных братьев и сестер, которые никогда не рождались, не сделали хоть глоток воздуха, скрывалась под кажущейся суровостью глаз Борроса Баратеона, когда он пытался подобрать правильные слова. Люцерис не отвел взгляда, давая ему понять, что, несмотря на разницу в возрасте, их страдания и горе были одинаковыми. Наконец лорд Баратеон открыл рот. — Мне жаль слышать об этом, — сказал он, и его голос звучал сдавленно, но никто не прокомментировал это, склонив голову в знак уважения. — Передай мои искренние соболезнования свой матушке, мальчик. — Я так и сделаю, лорд Боррос, — почтительно сказал Люк, и склонил голову, самую малость, в ответ. Люцерис резко вздохнул, пытаясь сдержать слезы, зная, что его битва еще не окончена. Ему нужно было нанести еще несколько ударов. Всего несколько. — Принцесса Рейнис оказала ей большую поддержку в это трудное время, — заметил он. Его благодарность и похвала были искренними, и это было очевидно, так же, как и его восхищение. Лорд, казалось, снова заколебался при упоминании своей кузины, особенно после такого удара. — Это она сообщила нам эту печальную новость о моем дедушке, и мы расстались с ней только для того, чтобы защитить ее мужа от любой угрозы, когда он отправится на встречу с ней на Драконий камень, — продолжал Люцерис, считая, что упомянуть Морского Змея было бы тоже весьма неплохо. — Какую преданность нынче демонстрируют Веларионы, — сказал Эймонд позади них, как змея, выделяющая яд. За исключением того, что ядовитый взгляд, брошенный лордом Баратеоном, был направлен не на него. — Интересно, оно того стоит? — Мы не сажали принцессу Рейнис в тюрьму, — бросил в ответ Люк, не оглядываясь на него. — И мы не приковывали ее дракона цепями и не скрывали его от нее. Его лицо остается повернутым к лорду Баратеону, поэтому Люцерис видит то, как лицо мужчины искажается от ярости, как будто он не был осведомлен о насильственном заключении своей родственницы. Он не думал, что это было бы чем-то, что Эймонд хотел бы обсудить с потенциальным союзником. Радуясь, что он нанес еще один удар, Люцерис, наконец, поворачивает голову, и смотрит через плечо, как будто ругая его, как Джейс сделал с Эйгоном всего две недели назад. — Дядя, ты недоволен мной. Не оскорбляйте тех, кто не имеет никакого отношения к нашим делам, — укоризненно говорит он. — Действительно, — сказал Эймонд, а скорее прорычал. Его шаги громкие за его спиной, и Люцерис снова поворачивается, чтобы обнаружить, что Эймонд был в нескольких шагах от него, а кинжал, когда-то брошенный на землю, снова в его руках. Дядя вновь протягивает тот ему, как вызов, и говорит: — Ты заплатишь свой долг или я должен заставить тебя? Эймонд проигрывает. Он еще не понимает, что проигрывает. И не понимает, что делает именно то, что нужно Люцерису. — Тот долг был прощен, — напоминает он ему. — То, о чем ты просишь, — это приз. Подбородок Эймонда вызывающе вздымается. — Пусть будет так, — громко говорит он. И вот так тот окончательно попал в ловушку. — Тогда я назначу цену, — сказал Люцерис, подавляя желание вновь сжать плащ в руках. Смех Эймонда громкий, неприятный, но ему не удается заглушить удивленное фырканье лорда Баратеона или недоверчивое бормотание окружающих. Люк не оскорблен. Ну, может быть, немного. Но ему нужно, чтобы они ему не верили, пока не будет поздно. — Хa! — хихикает Эймонд, делая шаг назад, чтобы обойти его полукругом, кружа вокруг, ворона над мертвой тушей. — Сопляк играет в храбрость. Он объявляет об этом всей комнате, заслужив несколько смешков от аудитории, прежде чем Эймонд смотрит на его лицо своим единственным здоровым глазом. — Тогда вперед, ты, сильныймальчик. Назови свою цену, — торжественно говорит он, а Люцерис на мгновение думает о сире Харвине. Непоколебимая сила духа, которую тот всегда воплощал, безопасность, которую он чувствовал вокруг мужчины, то, что никакая жертва не казалась слишком большой для них или его матери в его глазах. Люк не понимает, как кто-то может считать, что называть его сильным — это оскорбление. Он сцепляет обе руки вместе, прижав их к животу. — Не сражайся против моей матери или кого-либо из ее союзников, — говорит он, в то время как Эймонд наблюдает за ним с лихорадочным весельем в единственном глазу. — Не используй свой меч или Вхагар. Оставайся вне всего этого. Люцерис слегка приподнимает голову, когда произносит последние слова: — И тогда я отдам тебе свой глаз. — Ты шутишь, — восклицает Эймонд, его слова звучат между смешками, его рот кривится в усмешке, когда он качает головой и поворачивается, снова обходя его кругами. — Я тебе ни на секунду не верю. Он не двигается ни на дюйм. — Это моя цена, — говорит Люцерис еще раз, не желая идти на компромисс. Хихиканье Эймонда становится все громче и громче, резонируя по всему залу, как будто он пытается быть громче в своем неуважении, чем сама природа, которая продолжает бушевать за стенами Штормового Предела. Что-то должно треснуть, что-то должно сломаться, как это всегда бывает с Эймондом. Говорят, боги подбрасывают монету, когда рождается каждый Таргариен, и Люцерис знает, какой стороной легла монета его дяди, чей глаз внезапно почернел от злости, губы скривились в оскале, обнажая белоснежные зубы. Стражники подступают, чтобы разнять их, а лорд Баратеон приказывает им остановиться. — Не в моем зале, — кричал он, но Люцерис не обращал на него внимание. — Если ты вырежешь свой глаз из глазницы и отдашь его мне, я сделаю то, о чем ты просишь, — шепчет Эймонд, его слова быстрые, жестокие и дерзкие. Дядя не верит, что Люцерис сделает это. Он собирается предложить ему лучшую в мире сделку на данный момент, просто чтобы насладиться его трусостью, не принимая ее, потому что он не верит, что Люцерис может это сделать. — Седьмое пекло, если ты вырвешь свой глаз, своей собственной рукой, своим собственным клинком, я буду сражаться за твою мать, — азартно добавляет Эймонд. — Ты клянешься в этом? — торопливо спрашивает Люцерис, слыша, как солдаты идут в их сторону, следуя приказу громкого голос лорда Баратеона, и их громкие шаги становятся все ближе и ближе. Но Люк смотрит только на лицо Эймонда, чьи губы были искривлены в усмешке, а сапфир в его пустой глазнице сверкал в свете очередного раската грома и молний. Давай. Скажи это. — Клянусь своей честью, — едко, но честно, говорит Эймонд, и Люцерис торжествует. Дядя проиграл. — Тогда да будет так, — торжественно сказал Люцерис, замечая, как расширяется единственный здоровый глаз Эймонда, как приоткрывается его рот, как его рука пытается покрепче сжать кинжал, но уже слишком поздно. Люцерис уже схватил его, и солдаты растаскивают их. Не то, чтобы это что-то изменило. Этому не бывать. Но видеть, как Эймонд понимает, что он неправ, было очень приятно. Злорадство и мрачная радость — это одни из немногих вещей, которые помогают Люцерису делать то, что намеривался. Он обращает клинок на себя под хор многочисленных криков и вонзает кинжал себе прямо в глаз, надавливая на рукоять, пока его крики не сливаются с остальными. Кровь льется не переставая, женщины визжат, а он продолжает давить, превозмогая ужасную боль, взрывающуюся в его голове, вонзая кинжал глубже и поворачивая его, пока не сможет заставить лезвие медленно вытащить его глазное яблоко из черепа. Его руки скользкие и в крови, которая течет по его щеке и одежде, но он считает, что уж лучше сделает это собственными руками, чем если бы это сделал Эймонд. Он чувствует, как его глазное яблоко, почти целое, но пронзенное лезвием, покидает свое законное место, но какая-то веревка, кажется, мышца, которая удерживает то в его глазнице, не давая окончательно быть тому вырванным. Наполовину теряя сознание из-за нечеловеческой боли, Люцерис поднимает другую, покрытую кровью руку, чтобы коснуться этой мышцы, которая слишком грубая на ощупь. И поворачивает руку, которая держит кинжал, чтобы лезвие могло чисто разрезать ее, так чтобы «приз» Эймонда был достаточно цел, чтобы его дядя мог продемонстрировать тот кому захочет. Когда все закончилось, Люцерис на мгновение замер, чтобы просто сделать вдох и выдох, чтобы успокоиться. Его ноги дрожат, а единственный оставшийся глаз видит только черные мушки, которые мешали ему ориентироваться в пространстве, полном криков, звуков чьих-то слез, и, кажется, рвоты. Он слышит, как мейстер что-то пораженно бормочет лорду Борросу, из чьего рта доносилось только: «Седьмое пекло, Седьмое пекло». И так снова и снова. Но Люцерис совсем не слышит своего дядю. Это заставляет его теперь уже единственный глаз моргать в два раза быстрее, чтобы избавиться от темноты, и прояснить зрение, пока наконец перед ним не появится лицо его дяди, несколько размытое, но достаточно ясное, чтобы Люк мог видеть, как тот изумленно уставился на него. Он выпрямляется чисто инстинктивно, не желая, чтобы его когда-либо снова недооценили. Люцерис поднимает свою руку, которая для его мутного зрения была лишь красным пятном, и протягивает кинжал — не более чем вспышка света с чем-то желеобразным на конце, и, фокусируя свой расфокусированный взгляд на человеке, который дал ему этот самый кинжал. Он протягивает кинжал в сторону Эймонда. — Надеюсь цена будет уплачена, дядя. — дрожащим голосом сказал Люцерис, но все еще держась прямо. — Ведь ты получил свой приз. Его окровавленные руки бросают кинжал на пол, когда его оппонент не торопился взять свой желанный приз в руки, хотя его плывущий взгляд все еще прикован к дяде. С половиной лица, залитого кровью, он пристально смотрит единственным оставшимся глазом, противоположным тому, который остался у Эймонда, и с удовлетворением и авторитетом закачивает: — А я сдержал свое слово. Он думает, что Эймонд только сейчас понимает, какую могилу сам себе вырыл. Но это не имеет никакого значения, отчего Люцерис чуть не хихикает. У них есть свидетели. Их много. А еще один потенциальный союзник. Отказ от своего слова после такой демонстрации не был бы хорошо воспринят Баратеонами, которые рассчитывают именно на его слова, которые столь сладко лились им в уши, обещая много чего за объединение с его братом. Однако сдержать слово, которое Эймонд дал самому Люцерису, было труднее всего. Ведь как они должны заключить союз, когда посланник и самый могущественный игрок среди Зеленых теперь связаны честью сражаться против них? — Вот уж точно, маленький Веларион, — нарушил тишину лорд Баратеон, первый, кто говорит с ним, с тех пор как он вырезал себе глаз. Беглый взгляд в его сторону показывает, что лицо лорда-оленя полно восхищения и уважения. — Любой человек, готовый вырвать себе глаз, чтобы сдержать свое слово — это человек, за которого стоит бороться, и с которым не следует бороться. Это может быть боль, прилив адреналина, или потеря крови, но Люцерис чувствует странное желание истерическое рассмеяться прямо здесь и сейчас. Он победил. Он знает, что победил. Мать будет так гордиться им, ну после того, как он убедит ее, что ей не нужно расстраиваться из-за его глаза. Потому что он победил. — Я благодарю вас за ваше гостеприимство и надеюсь, что вы простите меня за все неприятности, которые причинило вам мое присутствие, лорд Боррос, — почтительно сказал он, кланяясь ему и еще больше пачкая пол своей кровью. — Но я злоупотребил вашей добротой, и теперь мне пора. Он развернулся, чувствуя головокружения, и вновь видя черные точки перед единственным глазам, когда ему в спину донесся голос. — Принц Люцерис! — громко сказал Боррос Баратеон, догоняя его, когда Люк делает первые шаги к двери. — Пожалуйста, мой мейстер прямо здесь. Позволь ему осмотреть вашу рану, по крайней мере… — Нет необходимости утруждать себя ненужной заботой, лорд Боррос. Мы достаточно погостили в ваших залах, — искренне говорит он, ведя себя так, как будто кровь, стекающая по его щеке и шее, — не более чем царапина. — Я полечу обратно домой и там меня осмотрят и вылечат. Люцерис поворачивается к Эймонду, чей широко раскрытый глаз все еще устремлен на кинжал, на острие которого было насажено глазное яблоко. В этот момент, он выглядит как ребенок, которым был, когда потерял свой собственный глаз. — Дядя, — спокойно зовет Люк родственника и видит, как быстро единственный глаз Эймонда поворачивается к нему, и смотрит на него так, словно Люк был чем-то интересным и загадочным. — Я надеюсь, ты знаешь дорогу? Арракса бывает трудно заметить между облаками, как и Морской дым моего отца. Особенно с такого великого коня, как у тебя. Эймонд не произносит ни слова, только смотрит на него. Внимательно и долго-долго, пока наконец, он еле заметно кивает, а Люцерис впервые улыбается. — Мы будем ждать тебя в Драконьем камне, — воодушевленно сказал он, прежде чем кивнуть на кинжал на полу. — Я надеюсь, что твоей матери понравится твой подарок. И после этих слов он уходит, позволяя своим ногам задрожать, только когда он уже рядом с Арраксом, который обеспокоенно щебечет и двигает своим телом так, чтобы поддержать Люка, чувствуя его боль через их связь. Он взбирается на него, держась за луку седла изо всех сил, чтобы не упасть и шепчет: — Sovegon, Арракс. После чего, они взлетают и направляются в сторону дома, пока в залах Штормового Предела, другой всадник дракона извиняется, и тоже собирается откланяться, когда лорд Боррос произносит: — Я ожидаю, что вы, принц Эймонд, сдержите свое слово. Мальчик был прав, когда говорил о чести. Его рука комкает свиток с предложением вдовствующей королевы Алисенты, и он добавляет: — Тех, кто отказывается от своих клятв, плохо помнят и им не доверяют. Эймонд Таргариен покидает крепость с окровавленным кинжалом во внутреннем кармане плаща и сделкой, которую должен соблюсти, если хочет сохранить свою честь. Той ночью Люцерис наносит Зеленым два удара только одним кинжалом: он забирает Вхагара у Зеленых и обеспечивает верность Борроса Баратеона из Штормового Предела. Полет домой был тихим. Он и Арракс летели, казалось, вечность, его пустая глазница кровоточила, вокруг них бушевала сильная буря, а тень Вхагар молча следовала за ним, но Люцерису не было страшно. Его мать плачет при виде его окровавленного лица, как некогда королева Алисента при виде раны ее собственного сына. Эймонд стоит в стороне, в самом углу комнаты, как и она когда-то, окруженный охраной, которая не доверяет ему, как и ни одна душа в этом замке. Руки Люцериса сжимают запястья его матери, когда она обхватывает его щеки, утешая и успокаивая ее, прежде чем он наконец попросит королеву прекратить лить по нему слезы. — Это был справедливый обмен, — произносит Люцерис те же слова, что когда-то произнес его дядя, чей взгляд при этом заострился. О следующем разе, когда был собран Черный Совет, в книгах по истории будет сказано, что Вхагар лежала рядом с Караксесом за пределами Драконьего Камня, как это было почти целую жизнь назад, а принц Люцерис Веларион стоял рядом со своей матерью и старшим братом, отказавшись от любых повязок и вместо этого щеголяя аметистом в пустой глазнице, того же оттенка, что и глаза всех выходцев из Древней Валирии.