Солнце не светит

Он был врачом — человеком, спасающим жизни. Хранил души, баюкая лживыми обещаниями, умалчивая о побочках. Он был отвратительной тварью, по приказу отправленной на горячую точку. Не было жалости в ядовитых глазах, о, если бы имелось утешение в его руках, не был бы мужчина среди белых халатов. Не выдержал. Такие долго среди них не задерживаются — нервы сдают, какая жалость. Или перестраивают себя с самого основания, учатся строгости голоса, железу на кончиках пальцев, слёзы леденеют под напором смертей. Близкие погибших обивают пороги, кто кричит, кто благодарит сухо — за помощь в похоронах, кто рыдает во весь голос, что осталось сил. Дотторе был к ним глух и слеп, он покачивал тела в объятиях холода, поил чаем, пока щёки не высохнут, не начнутся слабые извинения за эмоции, тогда док молчаливо головой кивал, провожал до двери и всё равно ничего не чувствовал. Жаль? Нет, ему не жаль, ни себя, обделённого ранимостью с юности, ни других — чужаков. Он лишь выполнял свою работу. Ему за это платили, это всего лишь нужда. Была...ох, была. Обваленные, как карточные домики строения укрывали под бетонными плитами людей — задыхающихся в переломанном теле, похороненных заживо с забитыми строительной пылью лёгкими, обожженных мелкими взрывами горючего. Дотторе был обязан помочь, насильно возвращая заявленных мертвецов к жизни. Без рук, без ног, с балками из груди. Они пытались сделать хоть что-то — для себя, для родственников трупов. Чтобы с полной грудью горечи произнести: «Сделали всё возможное». Док повторял это изо дня в день, как молитву. Сменялись лица, реакции. Одна девушка вешалась ему на шею за спасённую жизнь брата, другая едва не задушила за потерянную. Одно оставалось единым — выживали такие твари, как он сам. Безродные, нелюдимые с горой преступлений за спиной и глазами узкими, с прищуром гадким. Таким, что самому приварить к балкам хотелось. Но долг врача не позволял вольности, ему нужно лишь работать, а то удел полицейских — чернь по обездушенному городу ловить. Архитекторов посадили — за завтраком говорили без умолку. Дотторе мало слушал, к оставшимся зданиям глаза косил. Пыль въелась в кожу, условия были спартанские, привычные кудряшки никли к плечам, уныло покачивались на ветру. Пальцы грел о старый термос со свежезаваренным чаем, обычно его заменял терпкий коньяк, но при исполнении запрещено было, а день ещё длинный. Кровь радужки ловила первые лучи восходящего солнца. Оно не улыбалось привычно, не грело — шла осень своим чередом, рвались листья на остывшую землю, санитары пыхтели над носилками. Скучно и уныло — Дотторе подпирал щёку ладонью, почти чувствовал крохотное трепыхание у завалов. Они торопились, пять минут завтрака истекли. Глаза слипались, доктор морщился, растирая по ним чернильное, смаргивая невольные слёзы, которые лились, чтобы защитить слизистую. Гудели машины, сердце ухнуло куда-то вниз — в пыли штукатурки лежало божество. Окровавленное и усталое, дышало грузно сломанными рёбрами, мучалось, умирая неспешно. Волосы растеклись переплетением рек всей земли, подпитывались родимой кровью. Меж пальцев пожухлые цветы, а на груди цепочка — серебро чистейшее. Кулон совсем маленький — солнышко, детской рукой нарисованное. Дотторе единственный поднял руку, когда встал вопрос о поддержании стабильности пациента. Его, вытащенного из-под обломков, отмытого и чудом выжившего, упокоили в крайнюю палату, но от аппарата жизнеобеспечения было не отключить. Глаза мутные, голоса не было вовсе, слабо мог пальцами рук шевелить, передавая, на шок врачей, азбукой Морзе все послания. Слух пропал частично — Дотторе слабо ударял по его ладони в ответ, диктуя слова. И сейчас сидел подле пострадавшего, медленно объясняя, что им придётся сделать — перевести огромный аппарат в авто. Однако же в коридоре его можно пронести только частями, а по лестнице тем более, что значит одно — отключение. Дотторе будет качать сердце вручную, если ритм собьётся или остановится, это будет значить неминуемую смерть. Пациент ответил краткое «да». Он был пятым на очереди. Знал, понимал всё до последнего вздоха у создателя искусственной жизни. Машины, которая дарила людям второй шанс и самую малость посмеивалась над богами. Ей вторил доктор, со звучным таймером в голове. Взгляды друг от друга не отводили, чернильная муть улыбалась слабо — ссадинами в уголках губ. Он доверял незнакомцу без имени и звания, не мог разглядеть даже его лица, лишь сплошное белое пятнышко с двумя яркими красными точками. Волосы его на ощупь суховаты, вьются и сейчас покачиваются в такт. Ступенька за ступенькой, мысли лениво текли киселём по стенкам черепа. На запястье, что сейчас качало кровь по жилам, звенело серебро и маленький кулончик с солнцем. Им нельзя было носить украшения, Дотторе ужасно грубо нарушал, но ему не жаль было денег на штрафы. Жаль было только потерять красоту человеческой души на носилках пред ним. Влажные губы шептали неслышно слова на другом языке, доктор качал головой — всё равно ничего не понимает. Краснел чудовищно, слыша разговор врачей рядом с собой. Ещё четыре пролёта, глаза предательски слезились, пересыхали на воздухе пыльных лестниц. Его пациент начинал молиться, но взгляд застопорил с невыносимой упорностью. Той, что держала в нём, придавленном потолком, нить жизни. Заставляла дышать, вкачивала кислород в охладевшие конечности. Ступни соскальзывали, Дотторе белел, затем зеленел, но с ритма не сбивался, ужасно стараясь не думать, лишь считать удары. Один, второй, третий, четвертый, один, второй, третий, четвёртый... Гудел грузовик, слепили фары покрасневшие глаза. Лишь бы не сбиться, не отпустить из слабеющих рук аппарат, идти шаг в шаг с грузно дышащими санитарами. Потерпевшего нельзя было сильно трясти — иначе трубка в сердце сдвинется и понадобится десяток секунд на клиническую смерть. Дотторе жмурился откровенно, прогоняя дурное из собственной головы, ведь они с неизвестным соединены напрямую. Ему не положена слабость по непреклонной профессии. Док сползал по привинченному стулу, жадно глотал из протянутой бутылки, приканчивая её за раз. Слабая улыбка на кушетке напротив, едва слышный стук отросшим ноготком по металлическим прутьям — Дотторе рявкает, чтобы все затихли. Его благодарят, подолгу складывая буквы в слова. Когда было свободное время и достаточно сил, а то бишь с каждым новым днём, его «забота-обязанность» говорила всё более витиеватым языком, порой приходилось сидеть с блокнотом, тщательно записывая. Лишь бы разобрать общий смысл. К ужасу, пациент был, похоже, полукровкой и иногда явственно переходил на другие языки. Дотторе взвивался костром, но вслух молчал мертвецки. Это его работа — убеждал себя. Необходимость — голос становился всё ядовитее, насмешливее, принимая ублюдские интонации преступников, которых он своими руками вытаскивал из-под обвалов и выхаживал. Впрочем, довольство ухмылок сменялось шоком, когда за спиной появлялись люди в форме. Дотторе не был на стороне человечества, закона, не придерживался тени. Он был «доктор Дотторе» по бейджику, «белолицая тварь» по словам подопечных и «господин с кудрями» на слабом языке неназванного. Было ли это долго отстукивать? Да, безумно. Но мужчина, украшающий мир, никуда не торопился. Авто трясло, бывало мотало из стороны в сторону. Дотторе всегда был подле, придерживал руками в выбеленной ткани перчаток жизненно важные проколы в теле, следил не смыкая глаз за датчиками. Два дня. Док дремал, одной рукой привязанный к изголовью койки пациента. Только начинало светать, как он уже на ногах — заваривает двойной эспрессо в походных условиях и важно гарцует под ещё мутным взглядом черни. Бережно вычёсывает чужие волосы, убирает в высокий пучок, закрепляет парой шпилек, любуется, приникая губами к краю чашки. Ловит завистливые взгляды, услышал бы и вздохи, если бы они только могли прозвучать. Дотторе всегда был рядом с ним, успокаивал ночами, баюкал заученными на практике в детском отделении колыбельными. И неизвестный по имени притихал, смыкались веки, его находили долгие часы неразборчивых снов. «Скоро всё это закончится», — шептали бледные губы, гладили по впалым щекам. В ответ в полудрёме льнули к холодным пальцам, ластились. Что такое это «скоро» никто не уточнял. Он наконец смог по слогам произнести собственное имя, приходилось сильно прислушиваться, голос ещё слаб, и просить повторить по несколько раз, чтобы достоверно повторить складное «Пан-та-ло-не». Дотторе кивнул расслабленно, обозвал про себя ласковым «Лоне», чтобы покороче, и остался доволен сложенными рёбрами. И всё было бы чудесно, если бы не гнойная рана на левой ноге. Он заживал, срастались переломы, возвращалось зрение и слух, столько трубок и игл под кожу уже не было нужно. Доктора Дотторе давно отставили от него, теперь приходил, как знакомый потерпевшего. Всё в том же белёсом халате, запылившемся по краям и неровно прикрёпленным бейджем, фото в котором пятилетней давности. С него смотрел юноша с дьявольскими искрами в глазах, выгнанный из академии и нашедший приют в правительственно-нелегальных кругах. Диплом ему всё же выдали под большим давлением и даже позволили работать по профессии, закинув от всей вшивой душонки в неблагодарную зону. Тяжелую, что физически, что морально. Но Дотторе был идеалом для трудностей природных катастроф. Тонкие пальцы ложились влитыми в бледные ладони, выступали жилы на запястьях, с нежностью смыкался капкан уз. Никто из них не был против, на прикроватной тумбочке еженедельно обновлялись букеты, журналы и книги, запретные сладости исключительно в малых порциях под подушку. Велись разговоры об ампутации. Панталоне не говорил ничего против, он на удивление мало что говорил, лишь имя знакомого дока слетало, да просьба скорее позвать его. Все смирились, неожиданно крепкая парочка не размыкалась. Разные слухи поползли, ни один не подтверждался. Иль Дотторе — психопат. Вот, что знали точно. Такие любить не умеют — в людях звучала закоренелая убеждённость. Доктор посмеивался осторожно, побольше книг Лоне приносил, помогал очки на тонкой цепочке надевать. Вот почему столько стекла у лица и шеи нашли. Бедняга. Операция через неделю, Панталоне смотрит сквозь людей, слабо тянет улыбки, холодеющие пальцы сжимали в ладонях, Дотторе говорил бесконечно, перерассказал всё, что сам знал. Смешных историй страшно не доставало — взялся за книги. Он был спокоен, мертвецки тих, тёмными глазами провожал светлый образ, из его рук маска с наркозом. Дышит размеренно, смыкая веки, чувствуя, как влечёт другой мир, размытые психоделические картины перед взором сменяют одна другую, танцуют, развлекая хозяина, что одной ногой в могиле. Когда же «скоро» наступит? Отходить было тяжело, за десяток секунд вся жизнь пролетела перед глазами, Панталоне смотрел с искренним удивлением на памятные моменты, постепенно узнавая людей вокруг себя. Дотторе осторожно клал дольку мандарина на язык, спрашивал знает ли пациент кто он. — Господин с кудрями, — уверено произносит, медленно разжёвывая мякоть. Доктор опускает напряжённые плечи, смеётся неслышно, гладит струи волос. Он влюбился, он знает. Но они и не собираются заводить разговора об этом. Панталоне учился заново говорить, медленно рассказывал, кто он и откуда родом — в их базе данных не было ничего о загадочном мужчине с маленькой родинкой у ключиц. «И правда полукровка», — хмыкнул Дотторе, закидывая в рот мятную конфету, неохотно делился с подопечным. Но он был сиротой, а тот кулон, который, как думал док был подарком от младших, оказался творением маленького друга из детдома. От того хранил, как память, надежду на лучшую жизнь. Дотторе глядел в самую душу, жёг кровью глаз, и не находил и капли лжи. Банкир был непривычно чист. «Поэтому у тебя нет ноги», — смеялся врач, передавая стакан с кофе, который Панталоне потреблял в промышленных масштабах, только стало можно по здоровью. До смеха, оказалось, мужчина был настоящей акулой мира о деньгах, и Дотторе не был удивлён. Образ не меркнул, коса да самой поясницы сбегала ручейком к ножкам койки. За ним настойчиво пришли, видно сроки подошли. Док в жизни не слышал, чтобы кто-то так отчитывал подчинённых, а изначально он посчитал их угрозой. О, нет, угрозой они не были, головы склоняли, едва ли не на колени вставали, лишь бы уменьшилось давление. А ведь Панталоне был весь в перевязках, неделю назад только трубки из груди вынули, от бедра протез шёл. Едва мог полусидеть и своими руками есть да пить, но ставил себя так, что самому Дотторе захотелось извиниться за что-нибудь. Смеялся на славу, как тени скрылись чёрным ходом, аплодировал стоя. А банкир голову к подушке клонил — стеснялся малость, смущённо просил перестать. Но разве это было можно? Дотторе не мог наглядеться на румянец, пятнами расползающийся по коже. Касание невинных губ в тени больничных ламп. Глаза звёздами искрятся, он на чернильном небе аристократичными руками показывал, всё по памяти. А сейчас вздыхает тихо, разморенно — признаёт взаимность, не позволяя испугаться, а ведь коленки разъезжались уже, и причина для извинений нашлась. Дотторе дышал через раз, боясь надавить, не контролировал речь, вжимаясь кончиком носа в раскрытую ладонь. Сбивался в собственных обещаниях, проклинал мироустройство на чём свет стоит, слышал смешки — осторожные и тихие. Касались подушечки пальцев его щёк, гладили продолговатые шрамы, ожоги. Ему не нужна была красота, он влюбился в него такого и потому забывал бояться. Ведь его удел — коляска. Но как...как же можно быть таким прекрасным, пусть хромающим на левую ногу? Лакированная трость влитой ложилась в руку, строгий костюм обнимал грудь. Он был из рода тварей, потому стоял с неизменно прямой осанкой, вёл переговоры в привычной льстивой жёсткости, не скрывал любовных искр, стоило взгляду наткнуться на одинокую фигуру в белом халате — мастеру протезов, кто на ноги мертвеца поставит. — Живое подтверждение стоит прямо перед вами, господа, — из расстегнутого ворота выбеленной рубашки выглядывал глубокий шрам — память о подвиге обычного доктора, качавшего кровь собственными руками, господина Иль Дотторе.