not his intentions

Буря стихает. Благодатная тишина разливается вокруг. Ясное небо слепит чистотой. Но в голове Эймонда ревёт шторм, кричит, стучит и рвётся наружу. Он чувствует, что его жизнь вот-вот оборвется. Но срывается лишь дыхание, когда в блаженном безмолвии раздается звук рвущейся плоти. За секунду до слышится короткий визг, и Эймонд не знает, был ли это голос ребенка или дракона. Ветер обжигает лицо, небо все ещё слепит, в висках стучит. Эймонд видит только клочки плоти, что остались от великого и ужасного создания. Недостаточно великого для Вхагар. Где-то там в свободном падении останки и Люка. А он верхом на самом древнем драконе и трясется весь промокший. Только что Люк был в таком же неприятном положении в своем седле. И только что, моментом ранее, стоял перед ним под мрачными сводами замка; и все, что Эймонд мог видеть тогда — два его целых глаза. И все, чего он желал — было расквитаться. Но он не хотел его смерти. Бесспорно, глаз был равноценным обменом; его дракон был его отрадой; боевые умения и интеллектуальные способности позволяли не придавать значения своему дефекту, что даже уродством не считалось и добавляло очарования по заверению нескольких девушек. Внешность Эймонда волновала мало, но это помогало смириться с потерей. Но каждый чертов раз, когда Люк представал перед ним со своей ехидной улыбкой на самодовольном лице, он терялся. Полностью лишался ощущения себя в пространстве, все его заслуги и таланты теряли всякую ценность, все прожитые годы обнулялись. И вот Эймонд снова маленький, взлохмаченный и довольный, возвращается от Вхагар... и встречает на пути племянников. Он избегал жалеть себя, находя это максимально непродуктивным. Так что продолжал играться с чужими слабыми точками и упиваться тем, какую имел власть хотя бы над ними. Как одним словом "Стронг" мог вывести мелких гаденышей из себя. С той же лёгкостью одним взмахом пасти Вхагар лишила Люка жизни. Смерти его Одноглазый никогда не хотел, не планировал, даже не грезил. Нет проку в том, чтобы разом лишить врага жизни, куда приятнее иметь возможность неоднократно наслаждаться его страданиями. Восторг от созерцания вспыхивающей ярости в глазах бастардов после его мелких издёвок как наркотик. Он подсел, это верно. А сегодня ещё и заметил страх мальчишки в его темных, стронговских глазах — такой юркий, мимолётный, едва уловимый. Но Эймонду хватило и одного зрячего глаза. Несмотря на людей вокруг, они в тот момент были один на один. По крайней мере для Таргариена весь прочий мир померк, как всегда. И вот предоставился шанс оказаться наедине в небе, на такой высоте, где невозможно скрыться. Эймонду хотелось напугать и загнать мальчишку настолько, чтобы сбить спесь начисто. Хотя бы до их следующей встречи. И в грядущий раз малыш Стронг подумает дважды, прежде чем следовать советам своего отчима и бросать взглядом вызов кому-то, кто больше него в два раза. То же касалось и дракона этого мелкого засранца. Но Эймонд не хотел его смерти. Все произошло слишком внезапно. Первой мысль был торг: вот бы снова за столом, пусть рядом жареная свинья, пусть напротив кудрявый паршивец — плевать, лишь бы живой. Но долго фокусироваться на трагедии Люка не хватило сил. Теперь Эймонд был причиной трагедии для своей семьи. Из общего потока хаоса мыслей и чувств быстро выделились страх и вина. Небеса будут реветь, когда до Черных дойдет новость о гибели наследника. Что до Зелёных, до его семьи... Они под этими небесами ходят. Скрывать свою привязанность к матери не выходило, да и какой смысл? Ему не обязательно было превосходить Эйгона во всем, и эту слабость он посмел себе позволить. Но другие — запрещённые, порицаемые мысли приходилось прятать и от самого себя. Она и эти чувства к ней были его комфортным местом. Как правило, на осуждение других было плевать, но сюда никому не позволено было вторгаться. И первым делом по прибытию, игнорируя всех на своем пути, Одноглазый поспешил к Хелейне. Эймонд вошёл в покои и тогда, присев подле сестры на полу, обмяк на её коленях, практически ощущая, как последние капли энергии покидают тело. Её рука мягко прошлась по влажным волосам мужчины, и он не готов был принять, что не сможет остаться лежать у её ног навечно. Выйти из этой комнаты равно смерти. Презрительный взгляд деда он вынесет, но мамин — сочувствующий, растерянный и одновременно объятый страхом — нет. Не сможет достойно принять последствия. Не сумеет смириться с тем, что все это время, что был так горд, не имел настоящего контроля над Вхагар. Не получится и принять, что детство безвозвратно ушло, как и глупая, наивная надежда на возвращение глаза.