Гравитационный элемент

действие сил или вращательных моментов на тело, действие тел друг на друга.

— Чуя, заканчивай разминку и приступай к катам! — прикрикивают на него. — Хорошо, Джигоро-сан… — говорит Чуя, заканчивая с привычными уже упражнениями для растяжки и для наращивания мышц (кто бы что ни говорил, а Накахара действительно любил это; в конце концов, при слабом теле невозможно использовать гравитацию, даже если это твоя врожденная способность), чтобы приступить к отрабатыванию кат громового дыхания. На самом деле он находился в середине пути их полного освоения (на самом деле ближе к концу), хотя при желании вполне мог бы давным-давно все изучить. Но он не хотел расставаться с дедом и Зеницу (к тому же, с демонами он мог расправляться и так, патрулируя по вечерам территорию вокруг их дома и ближайшей деревни), поэтому затягивал свое обучение, даже если мог полностью освоить его всего за год. В конце концов, если ты являешься сосудом для самого настоящего Бога и буквально интуитивно гениален во всем, что касается боя, освоить что-то такое, как дыхание (которое отдаленно похоже на его силу, пусть и лежит в совершенно другой плоскости), не составит особого труда. Особенно если у тебя есть отличный учитель и Бог Хаоса и Разрушений, способный всегда помочь советом. — Я же говорил звать меня оджи-сан*, паршивец! Не Джигоро-сан, а оджи-сан! — возмущенно кричат ему, и Накахара привычно уже уворачивается от его трости, которая прошла в опасной близости от его задницы, мягко улыбаясь. Дедок был действительно очень милым, пусть и вспыльчивым иногда до ужаса (честно говоря, он чем-то напоминал мальчику о том, каким он сам был в прошлом), но за все эти четыре года брюнет ни разу не пожалел, что решил пойти с ним и стать его учеником. Куваджима обладал безусловной преданностью своим ученикам, и мог нормально обучать даже Зеницу (до того, как различные настойки и медитации подействовали на него, после чего тот стал гораздо собраннее, спокойнее и решительнее), практически не срываясь. Плюс он никогда не сдавался, как бы сложно ни было. И за одно это его стоило бесконечно уважать. — Оджи-сан, не бей аники**! — возмущенно верещит блондин, оказываясь рядом с эспером и его прикрывая собой. Учитывая, что в свои шесть тот уже практически сравнялся ростом с владельцем Смутной печали (кажется, Чуе придется смириться с тем, что ни в одной из жизней у него не будет высокого роста; и что-то ему подсказывает, что из-за плохого детства его нынешнего тела, сто шестьдесят сантиметров роста могут оказаться недосягаемой планкой), хотя был младше него на два с половиной года, то это было вполне реальным. Накахара и Джигоро на это лишь вскинули брови, весело переглянулись и с трудом сдержали веселое хихиканье. С тех пор, как Зеницу стал менее тревожным, он начал постепенно раскрывать и все сильнее закалять свой характер, сглаживая наиболее острые углы к чему-то спокойному. Правда, почему-то, это в основном вылилось в его довольно-таки опекающее поведение по отношению к брюнету, хотя тот совершенно не понимал, с чего это вдруг. Разве не он, как взрослый, должен заботиться о ребенке? Так почему детёныш пытается заботиться о нем? С другой стороны, его немного неуклюжие попытки в заботу действительно забавны, поэтому эспер не сопротивлялся и даже приветствовал их. В конце концов, в его жизни было слишком мало людей, которые пытались его опекать и о нем заботиться. Из них владелец Смутной печали мог выделить только Овец (но они заботились о нем только потому, что его благополучие было выгодно для них), а также Мори и Кое. Огай заботился о нем потому, что его сила и способность были нужны Портовой мафии. А вот Озаки… Честно говоря, Чуя ни разу не чувствовал от нее какой-либо фальши, и даже надеялся, что она заботилась о нем, словно о младшем брате или сыне, искренне, а не ожидая получить что-то взамен. И Хироцу… Добрый, спокойный и мудрый Хироцу, который так сильно заботился обо всех в мафии, будто родной дедушка. Да, он был жестким и суровым мужчиной, и умел быть по-настоящему страшным — настолько, что у противников вставали волосы дыбом, но его вдумчивый характер и нежная внимательность сильно грели сердце Накахары. Мальчик признавал, что хотел бы общаться с Рюро гораздо чаще. Возможно, потому, что ему не хватало чужого тепла или того, что кто-то может просто выслушать его и подбодрить несколькими короткими словами. Про бинтованную скумбрию брюнет даже говорить не хочет. Все его действия заботой мог назвать только абсолютно глухой и слепой человек, который, к тому же, еще и умудрился каким-то образом окрасить весь мир в кричащий розовый цвет, идеализирующий все вокруг. Весь он, всегда и без исключения, относился к напарнику не более чем как к полезному инструменту. Инструменту, который пусть больно бьет, ненавидит (и ведь было за что) и огрызается, но покорно выполнит любое распоряжение, потому что так попросил Мори-сан. К тому же, эспер никогда не мог допустить смерти этой тупой мумии, как бы тот себя не вел. В конце концов, владелец Смутной печали всегда слишком сильно привязывался к окружающим, даже если они этого совершенно не заслуживали. Впрочем, Чуя не умел долго грустить и заниматься самокопанием. В любом случае и Мори-сан, и Кое-ане-сан, и Хироцу, и Осаму остались в прошлом. Не важно, заботились они о нем просто потому, что хотели и ценили, или потому, что хотели получить какую-то выгоду. Самое главное, что они проявляли заботу о нем, несмотря ни на что. И Накахара никогда этого не забудет. Как бы то ни было, теперь у него есть своя самая настоящая семья, состоящая из доброго, но строгого дедушки и немного трусливого, но очень преданного подопечного, которого мальчик почти готов признать своим сыном, даже если в этом мире у них разница в возрасте небольшая. — Мама Чуя! — повторяет шутку Арахабаки, но учитывая, как часто раньше он это делал, эффекта это уже не приносит. Брюнет на это лишь тихо фыркает про себя, пока Куваджима все еще злится, настаивая на своем: — Назови меня оджи-сан! — злится тот, сжимая свою клюку рукой. Кажется, если эспер не сдастся, то ему все-таки прилетит. — Хорошо, оджи-сан! — быстро сдается владелец Смутной печали, хотя и знает, что подобное долго не продлится. Ему все еще очень трудно приспособиться к этому обращению, и он периодически срывается на уже привычное Джигоро-сан, хотя упрямый старик то и дело его поправляет. Но за четыре года мог бы уже привыкнуть к тому, что старший ученик зовет его так или просто стариком. Честно говоря, Чуя не уверен, кто из них сдастся первым. Однако, судя по всему, Шихан отступать не планирует. — То-то же. — довольно кивает тот, суровым взглядом пытаясь повлиять на Зеницу, который встал на защиту Накахары. Но тот лишь насупился и скрестил на груди руки, недовольно дуя щеки. После этого тот перевел укоряющий взгляд на старшего ученика, явно пеняя его за то, что такой милый и послушный блондин (во всем, кроме тренировок) начал показывать свой характер. Брюнет на миг задумался, стоит ли сделать вид, что он раскаивается (на самом деле, ничего подобного он не испытывал), но потом понял, что этих двоих не обманет. Поэтому просто пожал плечами и мило улыбнулся. — Так, продолжайте тренироваться! Не отлынивайте! — Есть! — на два голоса протянули они, весело переглядываясь между собой. Пусть тот пытается показать, что ничуть не смягчился, но на самом деле его сердце мягче тофу***. Эспер радостно хихикал про себя, пока тренировался. Вечером, когда они поужинали и Зеницу с Джигоро-саном отправились отдыхать, а владелец Смутной печали собирался отправиться на привычное уже патрулирование, где тот рассчитывал встретить пару демонов, которых убьет, его поймал блондин. — Чуя! — тихо сказал он, подбегая поближе, а потом тихо спросил, немного волнуясь. — Я всегда хотел спросить… Тут он затих, растеряв половину уверенности. Накахара удивленно посмотрел на него, терпеливо ожидая. Однако, похоже, тот решил хранить молчание. В итоге мальчику пришлось приподнять брови, тихо уточняя: — Что такое? Да говори ты, я же не кусаюсь… — мягко говорит брюнет, хотя если честно, лучше бы кусался. Гравитация уж точно куда страшнее, чем простые укусы. — Я… — Зеницу еще немного посомневался, а потом на одном дыхании выпалил то, что явно уже далеко не первый год лежало у него на сердце. — Честно говоря, никогда особенно не понимал, зачем тебе Дыхание Грома, Чуя. У тебя же гравитация есть… Было видно, что ему стыдно спрашивать, но получить правдивый ответ слишком сильно хотелось. — Ты прав. Я управляю гравитацией, но если у меня ее не будет, то кем я без нее стану? — терпеливо говорит он, вздыхая. — Что? — растерянно спросил тот, выпучив глаза, что выглядело очень забавно. — Наивный дурачок. — фыркает Бог Хаоса и Разрушений. — Я говорю, что однажды я могу лишиться этой силы. — тихо поясняет эспер. Если совсем честно, то на самом деле крайне маловероятно. Настолько, что скорее прямо сейчас случится конец света, чем его способность исчезнет. Гравитация такая же неотъемлемая его часть, как и Арахабаки, сосудом которого он является. Они неразделимы друг от друга. Однако, никогда нельзя полагаться на что-то, не допуская хотя бы возможности, что это что-то однажды может предать или исчезнуть. Владелец Смутной печали не настолько глуп и самоуверен. Он усвоил урок Овец, кто бы там что ни говорил о его наивности и доверчивости. Впрочем, изначально Чуя стал учеником Столпа Грома совсем по другим причинам, вот только блондину этого знать совершенно не обязательно. Пусть уж лучше тренируется от всей души, чтобы стать сильнее. Накахара хочет, чтобы этот детёныш выжил и смог завести так им желанную семью. Примечания: *Оджи-сан — дедушка (яп.) **Аники — старший брат (яп.) ***Тофу очень мягкий продукт. Настолько мягкий, что в Японии даже есть поговорка примерно следующего содержания: «еще попробуй разбить голову о тофу (или как-то так)», когда говорят о глупости человека.