the beach

море бушевало. волны разбивались о камни, поднимали песок со дна, словно стремились сокрушить пляж, который омывали веками. ветер казался особенно холодным. он пронизывал каждый сантиметр тела, проникал под кожу, в самое сердце, превращая его в лед. чёрные волосы сугуру развевались на ветру, неприятно спутываясь у лица. казалось, они противостояли желанию гето лицезреть самого дорогого ему человека в тот редкий момент, когда он был настоящим. годжо от переполняющих его эмоций будто одолжил личность совсем противоположную ему самому: он не смеялся, не улыбался даже; без нотки сарказма говорил. скорее напротив — в любой момент, не совладав с эмоциями, готов был разрыдаться от отчаяния в руках у своего сугуру. всегда безмерно сильный, всемогущий, буквально божество в человеческом теле, годжо — сейчас невероятно слаб. сил на фальш попросту не оставалось. голос сатору срывался от неистового крика. его чувства рвались наружу, он не хотел и не верил в происходящее. будто все, что происходит между ним и сугуру сейчас не значительнее очередного кошмара; просто страшного сна, который растворится в сотнях таких же пугающих, останется лишь неприятным осадком наутро и забудется, ведь они проснутся в одной постели. но судьба особо жестока по отношению к сильнейшим, поскольку сила — показатель пройденных трудностей, коих у шаманов по горло. — что ты творишь, сугуру? ты всегда стремился к защите слабых, так какого тогда черта? — пытаясь отыскать зрительный контакт, отчаянно вопрошал годжо. в глубине души он понимал, но не принимал. не верил. нет, гето просто не мог поступить так с ним. он не мог вырезать целую деревню, не мог начать геноцид. гето молчал. его взгляд не выражал ничего, кроме нечеловеческой степени усталости. он не сожалел о своих действиях. сожалел только о том, что потеряет сатору. быть может, он уже окончательно и бесповоротно упустил такую неотъемлимую часть себя, как сатору? что, если заблудившись в бесконечном потоке собственных невысказанных мыслей, он совершил грубейшую ошибку? пускай на лице сугуру ни единой эмоции не промелькнуло, в его мыслях затаился хаос. он копился с той самой безуспешной, провальной миссии и кровью простых смертных на руках остался. гето считал свой выбор правильным; годжо считал, что гето допустил ошибку, отклонился от своего морального компаса. не просто отклонился, — разбил, переломал и не оставил даже стеклышка от своих прежних убеждений. —да скажи ты уже что-нибудь, чертов сугуру! — выходил из себя сатору. молчание выбивало из колеи, било по здравому рассудку сильнее любых физических истязаний, — ты не можешь, просто не можешь оставить меня, ничего не объяснив. неужели после всего я не заслуживаю разговора? —чего ты добиваешься, сатору? тебе и без моих слов обо всем известно, так зачем ты заставляешь говорить? я не жалею ни о чем и не хочу, чтобы ты тратил свое время на осмысление моих действий. уже поздно что-то менять. слова сугру отравляли быстрее любого яда, душили сильнее самой прочной веревки. он говорил так, будто годжо и гето больше ничего не значат и не значили никогда, будто они не сильнейшие и не были ими. —ты не сможешь простить меня, шаманы не простят, тогда к чему пустые слова? для чего тебе мои оправдания? —мне нужно понять тебя. я имею право знать, почему ты поступил так. мы не чужие люди, сугуру. не смей делать вид, что это не так. —все проще, чем ты мог подумать, сатору. я ненавижу обезьян за их бесполезность. разве не они являются источником проклятий? ни к чему защита бесконечных проблем. я собираюсь уничтожить их. сатору не верил ни единому слову. разве мог человек, столькие годы не позволявший ему отступиться, говорить что-то подобное? —это невозможно, сугуру. ты просто не можешь уничтожить большинство людей. это безумие, — годжо уже не кричал, — не мог. вместо этого обескураженно говорил. в его голове был полный беспорядок, он не доверял собственным словам. разве мог он сомневаться в том, кого считал сильнейшим наравне с собой? или допустив ошибку, гето опустился ниже? —если это возможно для тебя, то почему другие не могут? сатору действительно хотел ответить, ему было что сказать. но он молчал, ведь слова будут значить, что гето больше не ровня годжо. в голове сатору огромное множество мыслей и каждая из них так или иначе касается сугуру. он, казалось, бесконечные часы, а на деле лишь секунды, не решался произнести хотя-бы одну. —сугуру, поцелуй меня, — тысяча спутанных мыслей обрели форму, наверное, самой несуразной, не вписывающейся в ситуацию фразы. ничего больше не говоря, не предаваясь сомнениям, гето сократил расстояние между ними, касаясь любимых, пускай и кровоточащих от нервных укусов, губ. ветер спутывал их волосы, въедаясь в мысли, полные отчаяния и печали, заменяя их. последний поцелуй отдавал особенной горечью и тоской. за всю жизнь сугуру испытал влияние зависимости дважды. первый раз был едким, обжигающим легкие дым крепких, противных сигарет. противных в стандартном понимании. гето почти каждый день поглощал проклятия, на вкус не намного лучше рвоты, потому со специфичным вкусом сигарет смирился быстро. смесь никотина и табака, свернутая в бумагу, для него — способ избавиться от стресса, отвлечься на пару минут, уйти из реальности в мир своих мыслей. второй раз гето зависимость показала себя во всей красе рядом с сатору. с ним сугуру забывал обо всех проблемах и даже не нуждался в сигаретах. они отходили на второе место, пока первое заслуженно занимал сатору. потеряв важную часть себя, гето почти ни на мгновение не расставался с сигаретами. стресс убивает хуже любой зависимости, поэтому гето поджёг сигарету. —убей меня, если это будет иметь смысл. я готов погибнуть только от твоих рук, сатору годжо, — напоследок сказал сугуру. годжо, не совладав со своим телом, упал. будто все силы вместе с сугуру покинули его и оставалось лишь наблюдать за уходящим гето, упираясь коленями в песок. только сейчас он начинал осознавать, всем телом ощущать тяжесть произошедшего.