Механизм преодоления

Поднимаю повыше ворот теплого твидового пальто, надвигаю на глаза классическую черную шляпу. Не будь сегодня так пасмурно, надел бы солнцезащитные очки, даром, что солнца на континенте не будет до самого апреля. Не ради бессмысленной игры в шпионов (повязка на плече зияет кровавой раной — ее можно не увидеть, однако нельзя не почуять), но из дурацкого желания не замечать гримас ужаса на лицах случайных прохожих. После месяца в обличье титана регенерация чудовищно сбоит, и на то, чтобы прийти в себя, требуется больше времени. Вот только на этот раз времени у меня нет. Ты, верно, скажешь, что ошметки кожи на лице не красят порядочного джентльмена, но ведь, не навести я сегодня отца, ты первый остался бы недоволен: «Видно, плохо я воспитал тебя, мастер Смит, раз ты игнорируешь столь важные даты». Леви, ты воспитал меня хорошо. Я готов поклясться в этом на могиле родного отца. Мои шаги замедляются, я останавливаюсь перед мраморной плитой. На ней фамилия и имя, точно такие же, как у меня, только даты жизни разнятся — я ведь не умер в этот день, тридцатого октября, ровно восемь лет назад. Я кладу на могилу отца букет из восьми белоснежных лилий. На них капли моей крови — вот черт, руки так и не зажили после суток в человеческой форме. Отец ненавидел лилии. Ненавидел ли он меня? Ненавидел ли мать, проклятое эльдийское отродье, что попало к нему в услужение и погибло, родив ему сына? Ненавидел ли (я надеюсь) себя — коменданта эльдийского гетто и, вместе с тем, ключевую фигуру Сопротивления? Если мы хоть каплю похожи, то да — я и сам захлебываюсь ненавистью. Минуту-другую я стою со склоненной головой, как и подобает примерному сыну. Напряженно вглядываюсь в десять букв, восемь цифр и полоску тире — издевательский итог целой жизни. Всё пытаюсь взломать этот шифр, разгадать человека, что был рядом шестнадцать лет и шестнадцать лет скрывал от меня правду. Несмотря на «исключительный талант к шпионажу» (выписка из моей характеристики, нахожу ее весьма ироничной), я по-прежнему не понимаю отца. Передо мной надгробие незнакомца. Спрятав руки в карманы, я разворачиваюсь и шагаю прочь. Почетное марлийское кладбище провожает меня гневными взглядами прохожих и шелестом опадающих листьев. Угрюмый дворник с эльдийской звездой на плече с отвращением глядит мне вслед, и я точно знаю — дело не в моих увечьях. На территории свободной Марли каждый первый смотрит на мое плечо и видит во мне очередное исчадие лепрозория. В гетто Либерио имя моего отца и особое положение в обществе сделали меня практически нерукопожатным. Я чужой везде, куда решит занести меня судьба, и только с тобой я — дома. Долгий путь от кладбищенских ворот до самого бульвара Героса я проделываю пешком — для эльдийца попытка нанять себе кэб, как правило, заканчивается унижением. Знают ли об этом малолетние кандидаты в воины, изможденные бесконечными тренировками? Или, лишь пожертвовав всем ради Марли, они получат доступ к сокровенной тайне: цвет повязки не имеет значения. Оказавшись на оживленном бульваре, я убеждаюсь в этом снова и снова. При виде меня почтенные дамы переходят на другую сторону улицы, стайки школьниц замолкают и испуганно таращат на меня глаза, сквозь витрины магазинов продавцы отрицательно качают головой, будто я не умею читать и не вижу надписей «эльдийцев не обслуживаем». От закипающей в жилах ненависти меня начинает мутить, и до места встречи я добираюсь почти вслепую. Центральный сквер в этот час ожидаемо безлюден и тих, и свободную скамейку я нахожу с легкостью. Следуя четким инструкциям, занимаю место справа от закрытого фонтана, мгновенно понимая подоплеку сделанного за меня выбора. Нервным движением достаю из кармана часы — на них без пятнадцати два, мне повезло прийти раньше назначенного времени. Благодаря этому у меня есть еще четверть часа, чтобы взять себя в руки и нейтрализовать действие отвлекающих факторов. Я делаю глубокий вдох и машинально прикрываю глаза. Это ошибка, и за нее я расплачиваюсь незамедлительно: под опущенными веками кадрами киноленты начинают мелькать счастливые детские воспоминания. В них сквозь тополиные кроны проходят теплые солнечные лучи, и я пытаюсь поймать их своими маленькими ладонями; по извилистым дорожкам сквера я с визгом убегаю от папы — «неразумного титана», что приходит к непослушным детям, которые отказываются от супа с брокколи; в прозрачную воду фонтана я случайно роняю свою голубую шапочку и, не раздумывая, прыгаю за ней, а ты вытаскиваешь меня и несешь на руках до дома. Ты не рассказываешь отцу ни об этой, ни о сотне других моих шалостей, ты крепко держишь меня за руку, когда мы переходим дорогу, ты улыбаешься мне — совсем редко и лишь уголком тонких губ, но я храню в сердце каждую твою улыбку. Усилием воли я заставляю себя распахнуть глаза — нельзя терять над собой контроль, нельзя тонуть в этом омуте памяти. Я твержу это про себя, как молитву, и заодно напоминаю себе сегодняшнюю дату: число, месяц, год. Время, с точностью до минуты. Дрожащей рукой достаю из-за пазухи фотографию — пройдет полчаса, и гувернантки выведут своих воспитанников гулять, и я снова разгляжу в них тебя, хотя не должен, не должен, не должен. С фотографии на меня внимательно смотрят двое: марлийский мальчик с аккуратной прической и радостным блеском в глазах и его гувернантка — черное платье, белый передник, изящная рука на правом плече мальчика. С фотографии на меня смотришь ты. И, заслышав приближающиеся шаги, я снова прячу тебя у сердца. — Мистер Смит? Не ожидал, что вы придете так рано. — В бесстрастном голосе ни намека на удивление. — Простите, что заставил вас ждать, не в моих правилах опаздывать. Я с вежливой улыбкой указываю на карманные часы: — Мистер Крюгер, вы, как всегда, вовремя. Он кивает в ответ и присаживается рядом. Его убийственно холодные глаза привычно сканируют меня, подобно лучам Рентгена. В мои шестнадцать этот нечеловеческий взгляд вызывал у меня приступы паники, но сейчас я слишком хорошо знаю Крюгера и больше его не боюсь. — Выглядите не лучшим образом, мистер Смит. Напрасно вы не дали себе отдохнуть, сорвались в Марли практически с поля боя… Куда так спешили? «Будто вам неизвестно, куда». — На марлийское кладбище. Сегодня восемь лет со дня гибели моего отца. — Ужасная трагедия. — Голос Крюгера не выражает ничего. Его лицо, скупое на проявление эмоций — тоже. — Большая удача, мистер Смит, что вам всё же удалось тогда выжить. Я крепче стискиваю зубы, не в силах полностью скрыть свой гнев, и в безжизненном взгляде Крюгера появляется подобие удовлетворения. О том, что своим спасением я обязан не случайности, не «удаче», он осведомлен лучше, чем кто-либо другой, и его слова — не более, чем манипуляция. Тем больший стыд во мне вызывает то, что я на нее поддался. Старательно изображая безразличие, я спокойно отвечаю: — Да. В том чудовищном взрыве должны были погибнуть мы оба. Крюгер пристально смотрит на меня, будто чего-то ждет. Неужели разговоров о мести? О непримиримой ненависти к марлийскому правительству? О готовности умереть за Эльдию, связь с которой и погубила отца? Он напоминает сейчас требовательного учителя, что проверяет, выучил ли я тот урок, который он давал мне восемь чертовых лет подряд. Однако, роль послушного ученика я исполнять отказываюсь. — Так вы вернулись спустя ровно месяц, чтобы почтить память покойного отца? — задумчиво повторяет Крюгер и как бы невзначай поднимает глаза к небу. — Крепость Слава взята. Моя миссия на континенте выполнена, — холодно рапортую я, делая вид, что не понимаю его намеков. — Да, я знаю. Начальство довольно вами. «Какое из?», почти вырывается у меня, но, слава Геросу, в последний момент я сдерживаюсь. — Вам уже сообщили даты следующей операции? Рука Крюгера, затянутая в кожаную перчатку, нарочито медленно скрывается в кармане его плаща. — Еще нет. Будто дрессированный пес, я не свожу с его руки жадного взгляда. — Но хотя бы локация вам уже известна? Он хочет, чтобы я произнес это вслух. — Парадиз, — коротко выдыхаю я. — И ваша цель…? Проклятая рука целую вечность остается в кармане. — Захват Координаты. Крюгер делает нарочито медленный жест рукой — смакует свое превосходство и, конечно, мое унижение, а затем на сиденье скамейки ложится маленький белый сверток. Я немедленно хватаю его, до боли стискивая в бледнеющем кулаке. На место безумной жажды приходит потребность нанести ответное оскорбление. — Это верно, что на Парадиз вы отправитесь вместе со мной? — глухо спрашиваю я, запоздало прочищая горло. Крюгер кивает. — Как удачно, что дата начала операции совпадает с плановым этапированием эльдийцев на остров. — Такое решение не вызовет подозрений, мистер Смит. Вам не стоит об этом беспокоиться. «Судя по вашему тону, мистер Крюгер, беспокойство сейчас испытываю не я». — Ни к чему дважды плавать на Парадиз за короткий промежуток времени, — не дождавшись ответа, всё-таки добавляет он. — У начальства нет причин сомневаться в моей верности. Ни у одного из них. — Интересно, — пожимаю плечами я. — А арест Дины Йегер и вынесенный вами приговор не является поводом для сомнений? Привычная складка между тонкими бровями Крюгера становится заметно глубже. Этого не скрывает даже надвинутый на лоб козырек. Мне думается (совсем невпопад), что я ни разу не видел Крюгера без полицейской фуражки. И своих кожаных перчаток он тоже не снимал никогда. — Не понимаю вашего вопроса, мистер Смит. — В его голосе звучит явное раздражение. — В мои прямые обязанности входит борьба с эльдийским Сопротивлением. Именно это я делаю в случае с Диной Йегер. — Разумеется, это так, — не без иронии отзываюсь я. — Но не показалось ли начальству странным, что о связи Дины с заговорщиками не знал ее законный супруг? Что, прожив с ней без малого десять лет, он так и не стал участником Сопротивления? Разве были в вашей практике подобные случаи? — В любом правиле есть исключения, мистер Смит. Вам ли не знать, как марлийцы ценят ремесло доктора Йегера. — Ровный тон Крюгера начинает звучать покровительственно. — К тому же, его невиновность доказана. На этом вопрос закрыт. — Как закрыта его жена в застенках Тайной полиции. Не удивлюсь, если вы лично ее пытали. — Я пытал сотни эльдийцев за годы службы в полиции. — Крюгер вновь абсолютно спокоен, в то время как я на взводе, что означает — я проиграл. — Они знали, на что идут, им, в отличие от вас, известна цена свободы. А сколько за нее плачу я, ведомо лишь Прародительнице Имир. Я бросаю испепеляющий взгляд на правое плечо Крюгера. На рукаве его кожаного плаща нет проклятой повязки — того позорного клейма, что вынуждены носить все мы. — Не думаете же вы, мистер Смит, что без звезды на плече я свободен? — озвучивает он мои мысли. — Это вы, а не я, получили сытое марлийское детство. Вы, а не я, до сих пор живете в особняке отца, имя которого открыто носите. Вы, а не я, от рождения имеете все те привилегии, ради искоренения которых рядовые эльдийцы проливают свою и чужую кровь. Тонкие губы Крюгера чуть кривятся, явственно выражая презрение, и меня подташнивает от того, насколько оно взаимно. Весь этот разговор вызывает ощущение дежавю — я будто вновь нахожусь в больнице имени лорда Тайбера, и в мою палату заходит человек в форме офицера полиции. Он называет свою фамилию — Крюгер, и сообщает, что ему известны имена организаторов покушения и причина, по которой погиб мой отец. Именно от Крюгера я впервые узнаю, что отец участвовал в Сопротивлении. Именно он открывает мне глаза на то, кем была моя мать и кем являюсь я сам. Национальность звучит, как приговор: я эльдиец. Долгое время уходит у меня на то, чтобы принять внезапно открывшуюся истину. В голове не укладывается, что отец, эталонный марлиец, державший в страхе огромное гетто Либерио, на самом деле помогал реставраторам Эльдии и имел отношения с эльдийкой. Невозможно поверить и в то, что он намеренно растил меня в неведении. Когда позже я скажу об этом Крюгеру, он ответит: «Незнание — справедливая цена безопасности». Тогда же он предложит мне поступить на программу подготовки воинов и стать членом движения Сопротивления. Оба раза я отвечу ему «да». Оба раза ради тебя, Леви. — Чересчур избирательно, мистер Крюгер, вы проливаете «эльдийскую кровь», — начинаю было я, но все намеки на их связь с Йегером вылетают у меня из головы, как только я вижу на дорожке сквера две женские фигуры, обе в черном, с белыми передниками. Бегущих рядом с ними детей я уже не замечаю — и без того понятно, что это пришли гувернантки. Их появление не должно было застигнуть меня врасплох, но я всё равно на время выпадаю из реальности. К тому моменту, когда я снова прихожу в себя, они уже опускаются на одну из свободных скамеек, расположенную напротив нашей. Двое детей, белокурые мальчик и девочка, принимаются распаковывать перевязанный бантом сверток. Они о чем-то увлеченно спорят, и упаковочная бумага шуршит, но я не слышу ничего, лишь зачарованно гляжу на гувернанток. По устоявшейся традиции, это две молодые девушки. На их платьях нет звезд, но они ни к чему — всем известно, что в гувернантки берут лишь эльдиек. Благовоспитанных, покорных, стерилизованных — став собственностью марлийских семей, они лишаются прав на замужество и деторождение. Девушки, сидящие напротив, неотрывно следят за детьми и тихо о чем-то перешептываются. Их узкие плечи расправлены, спины выпрямлены, руки аккуратно сложены. Ни на меня, ни на Крюгера они не поднимают взгляда — народная мудрость гласит, что скромность гувернантки сравнима лишь с храбростью Героса. Реальность же при этом такова, что большинство хозяев пользуется ими, как шлюхами. — Эта кукла живая! Имир, я ее боюсь! — визжит на весь сквер перепуганная маленькая девочка и, рыдая, забирается гувернантке под юбку. Та краснеет, как маков цвет, и вскакивает на ноги, причитая: — Ох, прошу вас, мисс Криста! Вылезайте немедленно, вы ведете себя неприлично! Я чувствую себя так, будто вот-вот потеряю сознание: происходящее один в один повторяет сцену пятнадцатилетней давности, когда я, играя с соседкой в прятки, умудрился забраться прямо тебе под юбку. В тот день я узнал о тебе две вещи, Леви: первая — ты не обыкновенная гувернантка. Гувернантки не носят на бедрах ножны с острыми, как бритва, кинжалами. И вторая — ты абсолютно точно не девушка. Третью вещь я узнал уже по мере взросления. Не о тебе — о себе: мне нравишься только ты, и неважно, мужчина ты или женщина. — Кстати о докторе Йегере, мистер Смит, — звучит у меня над ухом сочащийся змеиным ядом голос Крюгера. — Обратите внимание, как популярны его изобретения: теперь он делает кукол не только для взрослых, но и для детей. О чем он говорит, я понимаю не сразу. Перевожу взгляд с гувернанток на играющих рядом детей: девочка всё еще стоит в стороне, а вот мальчик уже во всю болтает с еще одним ребенком, непонятно откуда взявшимся. Тот увлеченно слушает белокурого мальчика, иногда соглашается с ним, порой начинает спорить. Его каштановые волосы слегка колышутся на ветру, зеленые глаза полны интереса к жизни, только движения немного резкие и... И в какой-то момент он останавливается, замирая на месте и опуская голову. — Мика, Мика! Скорей, заведи его снова! Я еще не дорассказал ему про дедушку! Гувернантка послушно встает, подходит ко второму мальчику и, развернув его к себе спиной, начинает поворачивать крупный металлический ключ. Только тогда я понимаю, что передо мной новое изобретение Йегера. Механические куклы, которые он делает для Марли (единственные в своем роде, технологическая гордость империи), уже больше пяти лет пользуются огромным спросом. Такая кукла есть в доме каждого обеспеченного марлийца, и они даже не догадываются о том, кем на самом деле она была создана. Куклы продаются под товарным знаком местного буржуа, если не ошибаюсь, мистера Арлерта, и о том, что их производит эльдиец (к тому же, снабжая их прослушивающими устройствами), известно лишь верхушке Сопротивления. — Надеюсь, куклы, сделанные для детей, будут всё-таки использоваться иначе, — усмехается Крюгер, намекая на сексуальные функции небезызвестных «кукол для взрослых». — Впрочем, зная марлийцев, я уже ничему не удивлюсь. — Я удивлюсь, если вы еще способны на удивление, — вернув контроль над собой, хрипло парирую я. — У вас ведь ни эмоций, ни чувств. Мистер Крюгер, вы человек без сердца. Его ледяная усмешка становится еще более неестественной. Он поднимается с места и перед тем, как уйти, бросает: — Кстати об отсутствии сердца, мистер Смит. Не забывайте, кто вернул вам ваше. До начала миссии месяц. Предупреждаю вас — не злоупотребляйте. Он уходит первым, как делает это всегда. И, как всегда, он оставляет за собой последнее слово. Откровенно раздавленный этой встречей, я сижу в пустом сквере еще несколько долгих часов. Гувернантки с детьми уже давно разошлись по домам, небо медленно, но неотвратимо темнеет. Из-за дымки облаков выглядывает полная луна. Я с отвращением смотрю на нее — мне чудится на ней отпечаток грязного взгляда Крюгера.

* * *

Как только я отворяю скрипучую калитку особняка, в окнах первого этажа зажигается электрический свет и из-за занавески выглядывает фрау Рихтер, моя надсмотрщица. Мистер Крюгер называет ее экономкой, но мы оба понимаем, что это очередная ложь, в которую никто из нас, конечно, не верит. Жизнь в особняке отца, которую он подчеркнуто зовет привилегией, является, в сущности, изоляцией. И это не вынужденная мера, как он убеждал меня в мои несчастные шестнадцать лет (якобы, никто из эльдийцев не согласился жить с сыном бывшего коменданта), а лишь способ подчеркнуть мою инаковость, не дать мне сблизиться с новыми людьми. Фрау Рихтер встречает меня на пороге. Долговязая костлявая старуха, разумеется, марлийского происхождения (эльдийцев запрещено нанимать в качестве домашней прислуги) подозрительно оглядывает меня, дежурно спрашивая, желаю ли я отужинать. Я не желаю ничего, кроме пули в висок и возможности никогда не рождаться, но фрау Рихтер об этом знать необязательно. Я отвечаю, что мне ничего не нужно, и поднимаюсь к себе, запирая тяжелые двери. Скидываю пропитанную кровью форму и скорее забираюсь в душ. Стою под горячими струями, наверное, целую вечность. Уже за одно это эльдиец из гетто искренне бы меня возненавидел — в Либерио до сих пор нет горячего водоснабжения. Когда я наконец выхожу, настенные часы показывают половину десятого. Я надеваю простые черные штаны и белую рубашку (могу себе позволить — раны на теле уже окончательно зажили). Наливаю стакан воды и высыпаю в него содержимое драгоценного свертка — единственное, ради чего я смог выдержать очередную встречу с Крюгером. Жадными глотками я выпиваю содержимое стакана, ставлю его на стол и опускаюсь в глубокое кресло. «Щелк-щелк-щелк», будто издалека доносится до меня. Сознание приятно пустеет, тело расслабляется, и я уже почти засыпаю. После месяца в Крепости Слава, проведенного почти без сна, отдых кажется невообразимой роскошью. И всё же, когда я слышу шорох твоих накрахмаленных юбок, мерный стук твоих маленьких каблучков, я не раздумывая готов пожертвовать всем — сном и отдыхом, водой и пищей, своей жизнью и будущим Эльдии, чтобы только побыть с тобой. Ты подходишь ко мне со спины, кладешь руки на мои ссутуленные плечи, оставляешь на макушке целомудренный невинный поцелуй. Твои пальцы начинают разминать мои мышцы, и я с блаженным стоном откидываю голову назад. Ощущаю на своих губах твои губы — ты целуешь медленно, осторожно, вдумчиво. Я вслепую ловлю тебя за запястье и притягиваю ближе к себе. Ты желанной тяжестью опускаешься на мои колени. Как перед прыжком в бездну, я набираю полную грудь воздуха и открываю глаза. — Леви, ты прекрасен, — в порыве нежности шепчу тебе я. На твоих бледных губах расцветает робкая улыбка. Я не лукавлю ничуть — для меня ты самый прекрасный человек в мире. Мне нравится твоя фарфоровая кожа, острые скулы, тонкие черты лица. Твоя смоляная челка и то, как она контрастирует с белизной традиционного чепца. Твои вечно нахмуренные брови и льдистые глаза, один из которых больше, увы, не видит. И мне не просто нравятся, я люблю — я люблю твои побелевшие шрамы, что длинными полосами тянутся от правой брови до уголка твоих нежных губ. Ты получил их, когда в последний раз спасал мою жизнь, когда заслонял меня собой от взрыва. — Я люблю тебя, — каждым взглядом и каждым вздохом, каждым ударом сердца говорю тебе я и прячу голову на твоей костистой груди, утопая в звуке твоего сердцебиения. — Я люблю тебя тоже, мой мастер, — откликаешься ты, заботливым жестом приглаживая мои волосы. Кончики твоих пальцев невесомо порхают по моей коже, лаская лоб и виски, и скулы. Они обводят мои приоткрытые губы, очерчивают линию челюсти и спускаются ниже, к шее. Когда ты начинаешь расстегивать ворот моей рубашки, я будто выхожу из забытья, в которое меня погрузила твоя исполненная нежности улыбка. Я поспешно развязываю твой высокий кружевной воротничок, пуговки на груди и на узких белых манжетах. Мои руки ложатся на твою талию, когда ты вкрадчиво просишь: — Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня, мастер! Словно в сочный манящий плод, я впиваюсь в твои влажные губы. В тихом стоне ты распахиваешь рот, и мой язык проскальзывает внутрь. Поцелуй выходит мокрым и жадным. Ты разводишь ноги шире, упираясь коленями в мягкое сиденье кресла, и, раскачиваясь, потираешься о меня, отчего я окончательно теряю голову. Мои ладони судорожно комкают подол твоего безупречного платья, задирают юбку и ложатся на твои ягодицы. Под пальцами ощущается плотная ажурная сетка, и от возбуждения по моему телу проходит дрожь: ты надел те до безумия развратные колготки, что я привез тебе из прошлой миссии (удивительно, в сколь необычные места эльдийцу доводится проникнуть под прикрытием; еще более удивительно то, какая жажда жизни просыпается в людях, чьи города не сегодня-завтра будут стерты с лица земли). — Тебе нравится? — шумно выдыхаешь ты, когда я отпускаю твои губы и припадаю к изящной шее. — Да. Господи, да, — с низким рыком отвечаю я, прикусывая тонкую кожу. «Не кусаться — иначе испортишь кожу», напоминает разумная часть меня, но как же сложно сейчас ее слушать. — Я хочу тебя съесть, — полушепотом признаюсь тебе я. Ты смеешься: — Мой мастер получил подходящего титана. — И я снова рычу, как зверь. Мои пальцы крепче стискивают твою задницу, ногти рвут кружево, оставляют царапины на бедре. Я покрываю поцелуями твою шею, твою белую грудь, мускулистую, гладкую, идеальную. Кромкой острых зубов задеваю твои твердые соски, тут же зализывая их, будто бы извиняясь. Ты обнимаешь меня за плечи, обеими руками прижимаешь крепче к себе. Твои бедра продолжают совершать сводящие с ума движения, и мои пальцы пробираются под твое белье, раздвигая ягодицы, подбираясь к открытому анусу. — Я готов для тебя, — алея щеками, шепчешь мне на ухо ты. — Я хочу отдаться тебе, мой мастер. Мой хозяин. Мой господин… Когда я вхожу в тебя, ты захлебываешься мольбами и стонами. Ты готов для меня — это последнее, что я еще понимаю рассудком: внутри тебя упоительно жарко и влажно. Смазка течет по твоим бедрам, пачкает мои расстегнутые брюки. Я блаженно жмурюсь от обхватывающей меня тесноты, начиная представлять, как тщательно ты себя готовишь. Я представляю, как ты стоишь, повернувшись ко мне спиной, и, задрав юбку, показываешь свою промежность. Ты наклоняешься вперед, грациозно прогибаешься в пояснице, твои смазанные пальцы игриво обводят кольцо сжатых мышц и проскальзывают внутрь, вызывая стон откровенного наслаждения. Ты неторопливо разрабатываешь свой вход, один за другим погружая в него свои пальцы, пока наконец не становишься достаточно открытым для меня. — В следующий раз подготовь себя при мне, Леви, — не то прошу, не то приказываю я, двигаясь в тебе быстрее. — Я сделаю для тебя всё. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня, как сам насаживаешься на мой член, поглощая собой до основания. Как принимаешь меня, дрожа и просяще поскуливая, как прижимаешь мою голову к груди. Мои руки беспорядочно шарят по твоему напряженному телу: мнут ягодицы, поддерживают за талию, гладят голую грудь и ложатся на острые плечи. Твое сердце оглушительно громко колотится у меня в ушах. — Сердце мое, — стискивая тебя в объятиях, исступленно зову тебя я. С каждым твоим движением я оказываюсь всё ближе к пику, и мне отчаянно хочется, чтобы он не наступал никогда. Чтобы ты снова и снова называл меня своим мастером, чтобы я слышал твои стоны — жалобные, тихие, прерывистые, чтобы наши тела ни за что, никогда не разделялись. Насадив тебя до самого корня, я кончаю так долго, что, кажется, почти умираю. И, вжавшись лбом в твое кукольное плечо, разражаюсь горькими, безутешными рыданиями. В окно моей комнаты заглядывает полная луна. Действие волшебного порошка, тем временем, уже проходит. Я полулежу в своем кресле, придавленный неизбывным, непереносимым горем и еще теплым телом, между лопатками которого продолжает поворачиваться ключ. «Щелк… щелк… щелк…». Ключ поворачивается в последний раз и замирает. В уже не твоей груди замолкает механическое сердце. Бережно сняв тебя с себя, я встаю на ноги и медленно иду в ванную. Набираю полный таз кипятка и приношу его в комнату, оставляя на полу, у кресла. Я снимаю с неподвижной куклы твое — по-настоящему твое — платье и омываю неживое тело, попутно замечая отсутствие важных деталей. На коленях куклы нет тех шрамов, которые ты получил, когда спас меня от первого покушения. Мне тогда было десять, и я, плача, вытирал твою кровь со ступеней парадной лестницы. Тогда я еще не понимал, почему кто-то хочет убить меня или моего папу. Но уже не сомневался в том, что отец привел тебя в дом не затем, чтобы ты просто был моей гувернанткой. На предплечьях куклы и на ее идеально гладкой спине нет ожогов, полученных тобой в тот день, когда меня попытались убить снова. Мне было тринадцать, и я навсегда запомню тот пожар, из которого ты вынес меня на руках, пока платье на твоей спине горело. Наконец, на животе куклы и на ее груди нет чудовищных ран, которые ты получил в результате того самого взрыва. Нет тех ран, от которых ты умер, Леви. Незадолго до этого мне только исполнилось шестнадцать. И тогда я уже точно знал, что люблю тебя, как никого другого. Об этих ранах я не стал говорить доктору Йегеру. Достаточно было и того, что он знал о том шраме, что остался на твоем лице, но ничуть его не обезобразил. Я убираю куклу в длинный узкий ящик, невыносимо похожий на гроб. Какой гроб был у тебя, Леви? Этого я не знаю, ведь мне даже не сообщили даты твоих похорон. Где тебя похоронили? Тебя, чистокровного эльдийца, лучшего из бойцов Сопротивления, которого моему отцу удалось нанять в телохранители для глупого ребенка. Тебя, вынужденного играть роль скромной девушки-гувернантки, трижды спасшего мне жизнь и предотвратившего десяток покушений. Тебя, чьи рассказы об Эльдии уверили меня в силе и храбрости, как выяснилось, моего народа. Тебя, самого близкого мне человека, за которого у меня вот-вот получится отомстить. Нужно только добраться до проклятого райского острова. Нужно только продержаться еще месяц до нового свертка от Крюгера. Нужно только прожить еще один месяц без тебя.