поднимайся ;

андрей устало потирает лицо и давит в себе зевок. за окном не воет; темень настолько плотная, что по ней можно провести ладонью, она морозит; в комнате глухо горит настольная лампа, обрамляя его лицо тусклым светом. княже, закинув ногу на ногу, с обреченым видом жует карандаш и бегает зрачками по только что намеченому тексту. «тук» гулко звучит фоном. андрей хмурит брови и продолжает. внутри возникает резкое беспокойство, заставляющее сглотнуть. светлые ресницы подрагивают. «тук» повторяется. андрей вскидывает голову и прислушивается. еще раз. и еще. князь вскакивает босыми ногами на холодный пол — в голове мелькает мысль, он старается ее не терять; опирается на подоконник, щурится, и — господи, конечно — видит растрепанную голову, которая готовится еще раз кинуть комок снега в окно. — ты че?! — андрей вываливается из окна наполовину, свежий воздух сразу обдает лицо. румянится. — это, можно у тебя переночую сегодня? — миша отвечает значительно тише, нежели чем андрей. от уличного фонаря видно только его несуразный силуэт. — ну раз пришел, че мне теперь. поднимайся. — деревянные створки громко хлопают. не проходит и пяти минут, как миха, шмыгая носом, заваливается на порог квартиры князевых. андрей только сейчас замечает, что тот приполз в свитере без куртки. он не спрашивает, вздыхает тяжко. — ну там опять все как обычно, да бля, понимаешь... — миша невнятно тараторит, пока снимает заштопаные ботинки. — приперся к тебе, думаю, че мне, жопу отморожу и кто нахер найдет в этом... — андрей, кто там? — звонкий голос матери доходит до коридора — ма, миха пришел, он переночует, ладно? — андрею щемяще неловко, он чувствует себя, как нашкодивший котенок, которого сейчас будут тягать за шкирку. с кухни громко вздыхают. — опять батя, да? — говорит князь, приземляясь на скрипучий разложеный диван. как будто у него действительно может быть другая причина. миха на вопрос хмурится и издает невнятный звук: «ну а кто еще». он неуклюже падает рядом, затылком опирается о колючий ковер на стене. мокрые, черные глаза, уставше впиваются в угол комнаты. внутри мерно стучит кровь, заставляя уровнять дыхание. — ну, ладно тебе.. глянь че писал, пока ты окна ломать не приполз. — андрей встрепенулся и начал шариться в поисках мятой, зеленой тетрадки. миша не сразу, но оживился, внимая жестам князя, с сердечным светлым блеском в глазах. последний раз такой трепет возникал на квартире у шумного: они разбирали кассеты с записью концертов, этак воспитывали в себе панка на манер западной культуры. на одной попался концерт ramones, там толпа была живым, бурлящим существом; половина не попала в здание клуба, но то ощущение единения и песни неумелым хором.. «шура.. а вот бы и у нас так, а» — миха повернулся к балу и поджал губы. в конце концов, они совсем пацаны еще, у них своя нехоженая дорога, у них своя «контора», свои тусклые дебри. вот только по россии рыскали злые, клацающие зубами 90-ые; амбиции сбивают кирпичом по голове, оставляя кровавую кашу на советском асфальте. часы шумно считают секунды. андрей впадает в сладкую полудрему рядом с размеренно бубнящим мишей. такие спокойные заплатки останутся в его голове до конца жизни. это почти детство, это почти, как в родном селе голубково, с безмятежными вечерами. миха улавливает, что его комментарии не слушают, покрайней мере, старательно делают вид, что это не так. конечно, он вздыхает, конечно, он непонятливо смотрит своими чернющими глазами. думается тяжело и много. и отголоском звучит сценка в эрмитаже: «если бы влюбился, то, пожалуй, поменьше бы прыгал»