Перекрученное

      Сережа давно вбил напоминание себе в календарь, поручив Марго напомнить и заранее, и в тот же день. Впрочем, Сережа не думает, что может забыть или пропустить нечто настолько важное. Просто смотреть в календарь и видеть этот день подчеркнутым, видеть, что до этого дня времени остается все меньше и меньше — было приятно.       Сергей стоит в аэропорту и ждет Олега. Олег приезжает. Вернее, прилетает, уже вот-вот. Рейс его прибыл, благополучно сел, и теперь остается только ждать. Но совсем немного. Долгое ожидание закончилось. Оно все еще цепляется и тянется, минуты кажутся часами, но его осталось мало. Олег вот-вот появится. Сережа ждет — ни таблички, ни цветов, ни того, что там положено по идее. Можно было купить цветы, Олег бы посмеялся. Олег его заметит? Олег его заметит.       Время тянется безвкусной жевательной резинкой. Сергей посматривает на смарт-часы, потом лезет в телефон, потом смотрит на табло. Он все равно нервничает. Он нервозный, он это знает. Он увидит Олега. Уже скоро. Надо только...       Он видит Олега, а Олег сразу же его замечает, всегда сразу замечал, везде, бросается к нему, швыряет на пол нервно хрустнувшую сумку, обнимает, рывком поднимает вверх. Невысоко, но воздух из легких выбивает.       Олег, Олег вернулся. Целый и относительно невредимый. Стоит, смеется над возмущенным Сережиным лицом. Олег. Сергей наконец-то обнимает его. Как хорошо прижаться к Олегу — ощутить, что вот он: его запах, волосы, руки. Вот это все. Был так далеко, а теперь рядом. Как Сережа по нему скучал, он даже не понимал до этого момента, как по нему скучал.       Он так любит Олега, он так его любит. Сережина любовь, которую он большую часть времени прятал даже от себя, которой он позволял себе наслаждаться лишь изредка, в полном одиночестве, сейчас собралась большим теплым комком в груди. Олег.       Сереже от Олега никогда ничего не было надо, любовь Сережина — сокровенная, тайная, не нуждавшаяся ни в ответном чувстве, ни в каком-то признании — поддерживала его невидимым стержнем, придавала вкус, цвет и запах каждому дню, как редкая приправа. Сергей никогда не планировал говорить о ней Олегу, да и зачем? Они и так самые близкие друг другу люди, Сереже и так всегда есть место в Олеговой жизни, зачем все осложнять непонятными попытками сломать устоявшиеся отношения, когда и так все хорошо?       Сергей знает, что его любовь — не совсем платоническая, но больше платоническая: Олег для него — сосредоточие всего хорошего, нужного и светлого в этой жизни, свет маяка, передышка на долгом пути, всегда зажженный фонарь на окне. Сережина любовь самодостаточна, и он радуется этой ее самодостаточности, когда прижимается лбом к Олегову бушлату. Сереже нужен только Олег, а от Олега ничего не нужно.        – Ну же, Сереж, идем, а то за стоянку платить придется.       Сергей кивает — не говорит, что торчит в аэропорту от нервов уже два часа, так что и так придется платить.       Олег садится за руль — это их маленький ритуал, Олег всегда ведет машину, когда возвращается из командировок, Сережа всегда любуется четкими Олеговыми движениями. Сам Сережа водить машину умеет, но не любит. Не любит, потому что слишком нервно и отвлекает, но Олег ведет ее легко и совершенно без напряжения.       По традиции, первые дни Олег будет отчитываться и отсыпаться, а потом они пару дней будут кутить: Олег - готовить, а Сергей — подбирать вина и сыры. Они будут смеяться и делиться новостями, время пролетит быстро, Олег заскучает без дела и примется это дело искать.       Сережа уже нацелился наслаждаться всеми этими мгновениями, такой короткой передышкой. Нужно запастись впечатлениями на долгое время-без-Олега.       – Ты надолго? - спрашивает он, пытаясь нормально упихать пальто под ремень безопасности.       – Надолго, - неожиданно говорит Олег и замолкает. Поворачивает ключ зажигания.       – Олег, - Сережа выразительно смотрит. Шутки кончились. - В чем дело?       – Потом, - Олег не смотрит в глаза, значит, дело плохо.       – Сейчас, Олег.       – Комиссовали, - Олег затягивается и достает из бардачка переносную пепельницу, как раз для этого. - Ничего страшного, полежал там в больничке.       – Комиссуют, если от трех месяцев лежишь. Почему не сказал? Почему соврал? - мысль, что с Олегом случилось что-то плохое, не очень приятная. Она тяжелая и склизкая, как надрывный мокрый кашель в груди. Ты кашляешь и кашляешь и не можешь откашляться. Сережа хватает Олега за предплечье.       – Все уже хорошо.       – Не ври, - взгляд Сережи мечется по фигуре Олега, пытаясь понять, что не так. Отыскать какие-то признаки того, что произошло.       – Не вру, Серый, - Олег устало выдыхает сигаретный дым. Медленно заводит машину. Они выезжают со стоянки и какое-то время едут молча. Потом Олег продолжает:       – Ранило, неприятно. Жизнь в опасности не была, ничего такого, просто валялся в госпитале, потому что заживало плохо. И с функциональностью руки проблемы. Правая, - уточняет он. - Меня предлагали перевести куда-то в штаб, но я не захотел. Вернулся подумать. Так что я надолго. Ты еще от меня взвоешь.       Не хочет говорить, не хочет уточнять. Олег всегда такой Олег. Скорее сдохнет, чем на что-то пожалуется. Не хотел он, видите ли, чтобы Сережа волновался! И врал, полгода, наверное врал. Не сказать, что они часто созванивались или списывались, служба Олега к этому не располагала, но все равно. Сережа не сердится, ему просто грустно, что Олег его настолько хрупким считает. Ну и сердится тоже, конечно.       – Стукнуть бы тебя хорошенько. Чтобы поумнел, - наконец, говорит он.       – Стукнешь, - серьезно говорит Олег. - Время у тебя на это будет.       Смеется и включает Наше радио. Сережа смотрит на него — не договаривает ведь кучу всего. Но так хорошо сейчас, так радостно, что Сергей решает отложить волнение на потом. Они успеют. Они все успеют.       Масштаб Олеговых проблем Сергей понимает не сразу. В этом его винить трудно: большую часть их сознательной и самостоятельной жизни Олег брал решение всех проблем на себя. И очень не любил, когда Сережа пытался его проблемы решать. Сергей и не лез: Олег — мальчик взрослый, если что — сам в состоянии рот открыть и сказать. Но теперь до Сережи начинает доходить, что, возможно, открыть рот и сказать человеческим языком для Олега как раз и не вариант. Сергей в ужас пришел, когда по всем недомолвкам и отговоркам все-таки выяснил, что произошло с Олегом и что сам Олег уж чересчур легко к этому относится. Ранение, контузия, осложнения во время лечения... Сергей злился, и искал врачей, и таскал Олега по врачам и физиотерапевтам — шантажом и уговорами. Но шло время, Олегу становилось лучше, и Сережа подуспокоился.       Где-то под всем этим гневом и страхом за Олега в душе Сережи зарождается радость. Радость, что теперь-то Олег останется, и будет где-то на периферии, а, может, и осядет, остепенится. Втайне — порой, украдкой — Сережа позволяет себе мечтать: а вдруг Олег встретит хорошую девушку и заведет семью? С семьей в Сирию сложнее умчаться. А если будут дети... Сережа всегда улыбается своим мыслям, когда представляет Олега отцом. Из Олега выйдет отличный отец. А он, Сережа, будет эдаким воскресным любимым дядей, который изредка будет приходить в гости с кучей подарков и наслаждаться уютом. Конечно, он не будет навязываться или лезть в Олегову семью, но иногда будет приходить и радоваться Олегову счастью.       Правда, пока Олег серьезных перемен в жизни не планировал — нет, он остался в Питере и даже устроился начбезом в какую-то фирму. Сережа звал его к себе, но Олег посчитал, что это будет вроде как по блату и отказался. Сергей так понял, что Олег тоже не хочет навязываться. Сереже бы было спокойнее, если бы Олег все время у него перед глазами был, но Олег же ему не игрушка, пусть живет своей жизнью.       Олег и живет, заводит каких-то подружек, периодически даже знакомит их с Сережей. Сергей стоически выдерживает демонстрацию товара лицом, то есть себя очередной Ирине-Марине-Кристине, и пытается понять, насколько Олег серьезен. Но через пару месяцев очередная Марина сменяет очередную Кристину, и Сережа чувствует разочарование. Нет, Олег в своем праве, но неужели самому хочется вот так, что же он никак не выберет-то? Неглупый мужик ведь.       Сергей не ревнует - ревность возникает, когда понимаешь, что гипотетически можешь сам это место занять, что могло бы выйти, а не вышло, а тут... Ему никогда ничего в отношении Олега не светило, да и Сережа сам не уверен, чего он там хотел, чтобы светило. Хорошо, что Олега можно любить вот так, издалека, под боком, но все равно в стороне. Сереже бы не хотелось, чтобы его сменили на какого-нибудь Андрюшу.       Сережа слишком привык, что Олег со всем может справиться сам, что он сам знает, как для него лучше, а потому предпочитает не замечать Олеговых закидонов — сменяющиеся девушки, нудноватая работа, наплевательское отношение к своему здоровью... Олег ходит мрачный, насупленный и какой-то ушедший в себя, и Сергей боится его расспрашивать. Олег все равно не ответит, а глянет волком и пару дней будет вообще избегать любых разговоров серьезнее, чем про погоду.       Сережа может все разрулить — деньги могут разрулить большую часть проблем, — но он не хочет лезть к Олегу. Боится, что Олег совсем перестанет пускать его в свою жизнь. А Сереже надо — чтобы быть рядом, в каком угодно качестве.       Все срывается одним днем. Вернее, тоскливым вечером, когда Сережа, помаявшись и не удовлетворившись кратким Олеговым отчетом, что у него все в порядке, неожиданно для себя погнал к нему через весь город. Он не может объяснить, что на него нашло — то ли у Олега был слишком сухой тон, то ли что-то давно Сережу грызло... Он посмотрит на Олега, убедится, что все в порядке и уйдет. Даже если Олег не один, в этом он ему не откажет.       Все не в порядке. Олег открывает ему дверь - и Сережа ахает: у Олега рассечен лоб, не сильно, но кровит. Вид у Олега расхристанный, чего он себе никогда не позволял. Выражение глаз какое-то дикое и при этом несчастное. Кажется, он пьян.       – Олег? - Сережа неловко прикрывает за собой дверь. - Что случилось?       – Все в порядке, Серый, - говорит Олег и вдруг хватает какую-то посудину со стола и бьет об пол. Осколки разлетаются с оглушительным звоном.       – Олег! - Сережа ни фига не понимает, что происходит, но понимает, что что-то не то.       Олег снова хватает со стола какую-то вазочку и хряпает ее об стену. Следом летит пепельница. Весь пол в осколках, и Сережа чувствует — царапину на лбу Олег тоже как-то так получил.       – Олег, в чем дело?! - Сергей загораживает от него стол, хоть посуды для битья там почти не осталось. Олег как-то тускнеет и оседает на пол.       – Не могу, Сереж. Думал, что могу, а... - вяло машет рукой. - Пустое оно все. Ненастоящее. Только кошмары настоящие. А это все... Ничего не чувствую. Вообще. Все как декорации.       Что-то произошло во время службы у Олега, то, чего он Сереже не рассказал. То ли пугать не хотел, то ли считал, что не поймет. Потом Сергей разберется — что. Но сейчас... Олег начинает плакать. Глухо как-то, скулить совершенно по-звериному, люди такие звуки не издают. И Сергей пугается, он в ужасе — Олегу, его Олегу плохо. Как так? Это не укладывается у Сережи в голове. Но надо что-то делать. Он бросается к Олегу, прижимает к себе. Они неловко опускаются на пол — ноги Олега не держат, все силы ушли на вспышку гнева, а Сережа на своих тоже не очень крепко стоит.       – Олег, Олег, тихо, все хорошо, - Сережа неловко водит руками по Олеговой спине, гладит голову. Олег тяжело плачет, измученно, словно даже это дается ему с трудом. - Всё хорошо, родной мой, милый, все будет хорошо.       Он глупо шепчет что-то, лепечет неразборчиво, несет какую-то чушь, главное, чтобы Олег успокоился, чтобы не плакал. Сережа не знал, как еще его утешить. В детстве Олег его всегда утешал. Олег-то всегда знал, как это сделать. И Сережа сейчас судорожно пытается это вспомнить.       Он прижимает к себе Олега покрепче, чтобы тот знал, что в безопасности, продолжает бормотать какие-то глупости, мол, все наладится, потом осторожно целует макушку, и висок, и куда-то возле уха. Просто чтобы Олег знал, что Сережа тут, рядом. Олег постепенно затихает — они сидят в обнимку, и Сергей прижимает к себе Олегову голову.       Олег поднимает лицо — выражение у него странное, страдальческое и искаженное, но там есть эмоция, которую Сережа не может расшифровать. А потом Олег его целует. Но не легонько, не как целуют в щеку на прощание, а по-настоящему. Притягивает к себе, прижимается губами к губам, накрывает ладонью затылок. Сережа так теряется, что даже не сопротивляется. От Олега несет сигаретами и каким-то алкоголем, явно крепким.       Сергей просто обмякает — он не понимает, что ему делать — но Олег принимает это обмякание за согласие. Был бы Олег трезвым — он бы мигом почувствовал, что что-то не то. Но Олег расстроен и пьян, Сережа сам только что целовал ему макушку, и Сережа не знает, как объяснить Олегу, что тот не так его понял.       Он настолько растерян, что позволяет Олегу залезть ему языком в рот. Он ничего не чувствует при этом, только ужас и непонимание, что делать дальше. Олег тянет его на пол, прижимает к себе, но уже явно не в братском объятии, и сквозь ступор Сережа думает: может, пусть он делает что хочет. Пусть он сделает со мной, что хочет. Ему станет легче, его отпустит, ему сейчас это надо, а я не могу его утешить. От меня тут никакой пользы — пусть хоть так... Но потом в голове просыпается внутренний голос: «А как Олег будет себя чувствовать, когда утром поймет, что ты не этого хотел? Да и вокруг битое стекло, вы изрежетесь».       Сережа осторожно отодвигает Олега от себя — Олег смотрит непонимающе, но останавливается и не сопротивляется. Сережа мягко, очень мягко говорит:       – Олег, Олежик, тут стекло. Ты пьян. Уже поздно. Давай-ка поспим. Тебе надо отдохнуть.       Олег хватает его за руки, как-то отчаянно, как утопающий за круг:       – Серый, но ты останешься со мной? Не оставишь одного?       Сережа кивает, осторожно поднимается, неловко, ноги ватные, в глазах мелькают мушки, потом так же осторожно поднимает на ноги Олега. Ведет его в спальню — бог с ним, с умыванием и прочим. Олег покорно тащится, вцепившись в его руку. Тянет за собой за кровать, но ничего такого не делает, просто обнимает, прижимает к себе, утыкается в лопатки. И засыпает. Сережа остается лежать, обездвиженный Олеговыми объятиями и произошедшим.       Он так и не пытается выбраться, не решается тревожить Олега, даже когда тот тяжело дышит ему в шею. Олег спит беспокойно, стонет во сне, но держится за Сережу крепко. Сережа боится лишний раз пошевелиться. Он сам только дремлет, периодически проваливаясь в какой-то полусон на грани. Видит что-то тревожное, дергается, просыпается — Олег рядом, спит тревожно, но по-пьяному глубоко. Сергей лежит так до утра.       Утром все в комнате рассветно-серое, тело затекло, рука ноет. Сережа лежит и смотрит периодически на смарт-часы: пора вставать на работу или нет? Олег крепко обнимает его, и Олегов стояк упирается ему в бедро. Это неловко. Еще полчаса, и надо Олега поднимать. Одежда вся измята, Сережа одновременно и вспотел, и продрог. Рубашка неприятно липнет к телу. Олег дышит перегаром в Сережины волосы. Стояк у него, конечно, никуда не пропадает.       Наконец, пикает будильник, Олег бормочет что-то, просыпаясь, и Сережа выбирается из его рук. Олег спросонья недоуменно смотрит на него.       – Мне надо на работу, - деловито говорит Сергей, пытаясь разгладить брюки. - А тебе — убрать все эти осколки и похмелиться. С добрым утром, кстати.       На лице Олега — поразительная смесь ужаса и стыда, не факт, что он помнит, что вчера было, но уже соображает, что все пошло куда-то не туда. Сергею хочется сбежать отсюда и разобраться в своих эмоциях, но сначала надо разобраться с Олегом.       – Сереж, я...       – Иди приводи себя в порядок. И проси у начальства выходной за свой счет. На работу дышать перегаром я тебя не пущу.       Сережа с очень прямой спиной идет на кухню и, чтобы отвлечься, шарится по полкам. Готовить он не очень горазд, но Олег сейчас есть и не захочет, только пить. Сережа смотрит на остатки водки и на банку оливок... Главное, чтобы у Олега нашелся вермут...       Когда Олег, побритый и умытый (и сильно присмиревший), заканчивает возиться с веником и пылесосом — Сережа подозревает, что он с ними возился, чтобы оттянуть разговор, – и приходит на кухню, Сергей уже сообразил нехитрую еду. Первым он ставит перед Олегом бокал.       – Что это? - Олег настороженно принюхивается.       – Это грязный мартини. Самое то, чтобы опохмелиться.       Олег залпом пьет:       – Гадость какая. Это чего он такой мутный?       – Из-за рассола. От оливок, - от нервов Сережа сам всю банку уже сжевал.       – Господи... - бормочет Олег.       – Поесть сможешь? Если нет, то чаю попей. Тебе надо сейчас пить побольше.       – Ты приготовил мне завтрак? - Олег смотрит с глубоким подозрением. - Если ты хочешь меня отравить и избавиться от тела...       – Овсянку кипятком заварить даже я могу, - цедит Сережа. Да, он не особо умеет готовить, но имеет представление, как это делают нормальные люди.       Олег стоически ест овсянку на воде. Он явно не хочет, да и каша не особо вкусная, но это оттягивает неизбежный разговор. Сережа плох в разговорах. Он плох в объяснениях. Олег все-таки откладывает ложку:       – Сереж, я не хотел... Прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что на меня вчера нашло, и...       – Ты поэтому по бабам прыгаешь? - сухо спрашивает Сережа. - Потому что один спать не можешь, а потом они тупо сбегают от твоих приколов?       Олег мрачно елозит ложкой по тарелке. На Сергея он глаз не поднимает.       – Олег... - Сергей бухает свой собственный стакан об стол. - Будь добр, скажи на милость, что с тобой происходит? И на этот раз честно.       – Рука болит, - Олег по-прежнему не поднимает глаз. - И да, я делаю все, что твоя толпа врачей мне напрописала. Но стрелок из меня теперь никакой.       Сергей смотрит на него в упор и молчит. Ждет.       – Кошмары снятся. Какая-то дичь, - выжимает из себя Олег. - И бессонница. Плохо сплю. Страх накатывает дурацкий. Нервы ни к черту.       Сергей продолжает смотреть на него и молчать. Олег должен сказать ему все.       – Тревожность. Панические атаки. Ты и сам все можешь представить. С людьми тяжело.       – Почему не сказал? - щурится Сережа.       – Сереж, ты и так затаскал меня по врачам, мысль, что я еще кому-то буду в 10 раз рассказывать свою историю и трясти выписками...       – Бабы лучше, конечно, - хмыкает Сергей. - И битая посуда.       Про пьяный поцелуй он молчит. Про все остальное тоже. Это неважно. Нужно помочь Олегу.       – Сорвался, - признается Олег. - Просто темень, погода эта холодная, все ноет, лампочка мигает в туалете, и тишина стала так давить, что мне показалось — я свихнусь, если посуду не побью. Знаешь, швырнул тарелку в стенку — и на какой-то миг все так легко и просто стало. Это была такая иллюзия всесилия. А потом пришел ты, и я...       Олег снова опускает голову и смотрит в стол. Запускает пальцы в волосы. У Сережи все внутри сжимается от жалости и какой-то печальной нежности. Видеть таким Олега и страшно, и странно, но Сережа знает — никому другому Олег бы себя таким увидеть не позволил.       – Сереж, - Олег снова пытается что-то сказать, этим тоном, и Сережа не выдерживает и обрывает его:       – Найдем тебе врачей. Психотерапевта и психиатра. Разберемся. Это решаемо. Это можно устроить. Разобраться. Тебе станет лучше. Только не пей так сильно больше. И не скрывай от меня ничего, Олег. Это больно, знаешь ли.       Олег вымученно кивает.       – Я справлюсь. Я всегда справлялся, Сереж, просто сейчас...       – Попросить о помощи не преступление, Олег, ты же знаешь, - Сережа вздыхает. Олег упертый. И ПТСР, если это оно у него, маловероятно, что захочет лечить.       Но Олега беспокоит другое:       – Ты простишь меня?       – Я тебя простил, даже когда ты мой альбом с репродукциями утащил, чтобы подрочить, Олег, что в мире есть такого, чего я тебе не прощу?       Олег краснеет, это смешно, что он так краснеет из-за той давней истории.       – Но ты бы хоть намекнул, что тебя не только бабы интересуют. Не знал, что ты и по мужикам тоже, - продолжает Сережа. Его веселит замешательство и неожиданная стыдливость Олега. Это Сережу вечно шпыняли за нервозность, а тут вон оно как. - А то неловко вышло.       – Сереж...       – Я бы, может, тебя бы и свел с кем... У меня на работе точно есть пара ребят, которые на тебя еще тогда засматривались, когда ты приходил, но я...       – Сереж...       – И вообще, нахрена ты это скрывал, я про тебя и более крамольные вещи знаю, и меня это никогда не смущало...       – Сереж, - Олег смотрит ему в глаза, и теперь уже затыкается Сережа. - я знаю, что обидел тебя. Что причинил боль. Я не хотел, правда, я...       – Раз не хотел, тогда и спроса нет, - Сергей первым отводит взгляд. - Я не сержусь. Ты был пьян. Идиотски себя вел. Все обошлось. Ну, посуду купить надо будет. И Олег, ты наивный человек, с тобой трезвым я бы не справился, но если ты думаешь, что с твоим пьяным телом я при желании чего бы не сотворил... От тебя я отбиться могу. Просто не ври мне больше. Мне пора на работу.       – Серый, - Олег смотрит на него с тревогой. - Мы же еще поговорим?       – Конечно, - Сергей оборачивается на выходе из кухни. - С тебя ужин. Хороший. Сам приготовишь. В компенсацию морального ущерба.       На работе он первым делом ищет с помощью Марго врачей и отзывы на них. Записывает Олега на прием, скидывает ему даты и адреса. Потом долго сидит и пытается работать. Работается плохо. Рубашка вчерашняя и раздражает помятостью. Хорошо, что на работе у него есть запасной гардероб. Пока Олег отсутствовал, Сергей иногда тут дневал и ночевал. С Марго было не так одиноко, а спать даже на полу было вполне уютно. Теперь Олег вернулся, сломленный, поломанный, но уж какой есть. Это же Олег. Он и правда справится. Сережа ему поможет.       Но мысли его почему-то стали скакать и все сильнее уходить от Олега. Сережа вспоминает свою юность, свою и Олегову. Олег тогда казался ему всесильным, потому что отвечал за все социальные коммуникации. Сергей знал, как решить ту или иную задачку, и как писать сочинения, и какую формулу использовать, и какую дату назвать, но это все были знания чисто теоретические, они не помогали ни в общении с одноклассниками, ни в общении с преподавателями и воспитателями. Мир тогда казался ему страшным и чужеродным, он вечно был один и предпочитал рисовать вдалеке от всех.       Олег понимал эти сложные формулы, эти приливы и отливы социальных взаимодействий. Он знал, кому надо дать списать, чтобы их не трогали, какой учительнице улыбнуться, чтобы она оттаяла и не кричала на уроках, у кого раздобыть нужные вещи и как задержаться в библиотеке после классов, он знал всех, и все знали его, и Сережа с благодарностью взвалил на него любое общение с людьми такого плана. Их тандем был непотопляемым — Сергей отвечал за учебу и все с этим связанное, а Олег — за бытовуху, куда входили все прочие люди.       Он научил Сережу общаться, проявлять интерес к собеседникам, объяснил понятные всем, кроме Сергея, правила поведения в обществе. Сережа настолько полагался в этом на Олега, что без разговоров делал, как он просил. Вот и тогда... Олег его не заставлял, но без Олега он бы никогда до этого не дошел.       Общество Олега сделало Сережу популярным — его заумность была хорошо оттенена Олеговым бунтарством, а с сигаретой и банкой пива Сережины лекции по искусству казались утонченными и остроумными для тех компаний, в которые Олег его приводил.       Сережа был вроде как своим, но умным. Эдаким непризнанным поэтом или писателем, знатоком богемы, хоть он в жизни не написал ни строчки стихов. Его рыжие волосы в сочетании с растянутыми свитерами и джинсами в булавках придавали ему облик принца в изгнании. Парни уважительно косились, девчонки были в восторге. Тем более что на периферии всегда был Олег в косухе, готовый слабать на одолженной гитаре.       Ее звали, кажется, Надя, и она робко строила Сереже глазки, поджав под себя ноги в нелепых носках, надетых на колготки. Она тоже была рыженькой, и Сережа великодушно ей сказал, что у нее тициановый цвет волос. Она покраснела, и Олег одобрительно ткнул его локтем в бок.       Потом, когда они шли обратно в детдом, Олег сам начал разговор:       – Тебе она нравится?       Сережа уже и думать тогда о ней забыл и покачал головой.       – А ты ей точно.       – И что?       – Ну как что. Мог бы с ней встречаться. То, се, ну понимаешь...       Сережа не очень понимал. Нет, он понимал, что они уже выросли, что большинство его одноклассников уже представляет, откуда берутся дети, на практике, но сам секс и все с ним связанное его не особо интересовали. Даже в переходный возраст он только стал угрюмее и мрачнее, гормоны не бушевали, а подростки, смакующие похабные шутки, только бесили. И его слегка раздражало, что Олег как и все ходил взвинченный и изнывающий от любопытства к противоположному полу. Но переходный возраст был относительно позади, а взрослая жизнь была близко, и Олегу Сережа это прощал, потому что у Олега хватало положительных качеств.       – Ты что, совсем не хочешь?.. - Олег от него не отставал.       – Нет, Олег, я не хочу заняться с ней сексом, потрахаться, поиметь или какие еще дурацкие синонимы ты можешь изобрести! Дался тебе этот секс, словно с ним что-то поменяется.       – Ну как, - Олег смутился, - ты как будто не хочешь взрослеть.       – Если ты потеряешь девственность, ты не повзрослеешь из-за этого, уж извини. Инициация. Ты считаешь секс некой формой инициации.       – Чего? - Олег аж от сигареты оторвался.       – Ну, раньше, когда подросток достигал определенного возраста, ему надо было пройти некое испытание или обряд, чтобы доказать, что он может считаться полноправным членом общества. И нет, Олег, слово «член» — это несмешно. Иногда это бывали очень болезненные и трудные штуки. Подростка заставляли демонстрировать свои умения, показывать ловкость и доблесть, порой его публично ругали или издевались над ним... Но зато после он сразу становился взрослым, и никто с этим не спорил. А сейчас - получил паспорт и привет. Перехода нет. Точки отсчета. И это заменил первый секс, тем более для женщины это...       – Ой, только не надо вот на эту тему заумничать, Разум, не читай мне лекции про честь и чистоту и как там кровавые рубашки всем показывали...       Сергей закатил глаза и весь остаток вечера ядовито молчал, всем своим видом показывая, как некоторые не ценят его лекций.       Олегу глянулась подружка девушки с тициановыми волосами, поэтому ее Сережа стал наблюдать часто. Его не очень волновала личная жизнь Олега, вернее, перестала волновать, когда он понял, что их общению это не мешает. Они все равно всегда были вместе. Сергей тогда отстраненно думал, что бегать за девушками — это нормально, так что пусть Олег бегает, сколько его душе угодно будет, лишь бы к экзаменам готовился. С этим как раз и были трудности, потому что Олег вознамерился свести с кем-то и его.       Сережа ругался, но послушно таскался на посиделки. Он сам не знал, зачем это делает, просто Олег говорил ему, мол, пошли, и Сергей послушно шел. С Надей они довольно поверхностно болтали, потому что она слушала его с огромными глазами, а Сереже нравилось говорить на аудиторию.       Закончилось все это тем, что одним вечером Олег примчался какой-то особо взбудораженный, вырвал из рук Сергея учебник и потащил куда-то:       – У Веры родители на дачу смотались на майские, и квартира свободна.       – Какая квартира, у меня еще задачник по...       – Пошли, Разум, или ты мне не друг.       Сережа пошел. Вера с Надей изображали из себя хозяек, Олег где-то опять раздобыл гитару, а Сергей все хотел обратно к учебникам, потому что девочки и Олег явно были на одной волне, а он нет. Он чувствовал себя неловко, в свитере было жарко, и он не понимал причин, по которым надо было слушать лабанье Олега, а не включить кассету. Вечер тянулся, потом в какой-то момент Олег оттащил его в кухню и сунул что-то в руку. Сергей рассмотрел что и зашипел:       – Ты совсем сдурел что ли?       – Ты сам мне постоянно нотации читаешь о том, что нечего плодить нищету и венерические заболевания, - обиделся Олег.       Сережа сжал в руке упаковку презерватива.       – Ты меня за этим сюда притащил?! Слушай, ты что хочешь делай, а я...       Олег вдруг стал серьезен:       – Не порть мне малину, пожалуйста. И себе не порть. Отличная девочка, ты ей нравишься, а, поверь, тех, кому ты способен нравится даже после знакомства с твоими закидонами... Не суть. Ты сам говорил - «инициация», и вообще пора взрослеть. Так и будешь ходить девственником до тридцатника и глаза от слова «секс» закатывать?       Сергей как раз закатил глаза.       – Брось, Серый, вот только ханжу сейчас из себя не изображай.       Сережа не изображал ханжу. Он был далек от ханжества в отношении других людей. Мыслей в голове было много, и все они шли куда-то не туда. Искреннее возмущение его сменилось неуверенностью — вдруг Олег прав и... Сергей растерялся.       Он сам не знает, зачем согласился тогда с Олегом. Может, потому что Олег всегда в их тандеме отвечал за понимание всех этих социальных условностей, которые обычно проходили мимо Сережи. Может, в Сереже взыграло простое любопытство.       Он сейчас уже не помнит — помнит только ощущение растерянности и неуверенности: вдруг этот этап и правда нужен, чтобы он перестал быть такой белой вороной? Может, секс поможет ему понять людей и они перестанут казаться такими чуждыми существами? Ведь это человеческая потребность, почти все взрослые занимаются сексом в той или иной степени и уж точно все когда-то об этом думали. Это была, конечно, глупость, но тогда Сережа был молод и несказанно наивен. Сейчас ему стыдно за того Сережу и жалко его: тот он еще надеялся перерасти свои странности и свое одиночество.       Он переспал с той девочкой. Сейчас он надеется, что по молодости и глупости хотя бы не сделал ей больно. Было неловко и еще больше все непонятно. Свое возбуждение, ее возбуждение, звуки и движения — все было как запутанная задачка, чей результат не сходился с ответом в конце учебника. Сергей остался тогда в глубоком недоумении и решил, что процесс ему скорее не нравится.       В институте он не пытался ни с кем сходиться и вообще от людей старался держаться подальше. Олег уже ушел в армию, и некому было пояснять Сереже, где он говорит и делает не так.       Потом Сергей понял, что мыслить отлично от других — скорее плюс, что это можно обратить себе на пользу, нестандартное мышление часто окупает себя, и так он и сделал карьеру и добился успеха.       Ни противоположный пол, ни свой собственный его особо не интересовали, он больше не пытался это как-то осмыслить. Люди привлекали его чисто эстетически, на голые тела статуй или на обнаженных людей на картинах смотреть было приятно, но ни чужие груди, ни чужие задницы не вызывали у него ни возбуждения, ни какого-то плотского интереса.       Сережу частенько принимали за гея, и его это полностью устраивало, хоть он им себя и не считал: во-первых, эти слухи исключали из его жизни всех зашоренных личностей, а, во-вторых, вписывали все его странности в какую-то категорию для других людей.       Когда его сеть стала популярной и он сам стал популярным, находились те, кто был готов довести общение с ним до постели, а для этого требовалось проявить недюжинное упорство. Впрочем, обычно эти люди были готовы все сделать сами. У Сережи физическое возбуждение не догоняло голову, и наоборот. Реакции тела и все происходящее напоминали ему больше какое-то болезненное состояние, когда ты не контролируешь, что происходит с телом, чем что-то приятное. Даже мастурбация была для него больше способом снять напряжение, чем каким-то проявлением возбуждения.       Сережа бы соврал, если бы сказал, что никогда не думал об Олеге в таком ключе, физическом. Он думал об Олеговом теле, о его красоте, о пластике Олеговых движений. Ему хотелось, чтобы Олег к нему прикасался, может быть, поцеловал. Но все свои эмоции Сережа контролировал, он всегда знал, что чувствует по отношению к Волкову, и ему не хотелось чувствовать что-то не подконтрольное. Чтобы его тело реагировало на Олега как-то неправильно.       Сережа думает – до сих пор он пребывал в иллюзии, что хорошо скрывал свои чувства к Олегу. Он думает, что ошибался. Наверняка Олег не сказал ему о своем влечении к мужчинам именно поэтому. Потому что знал о Сережиных чувствах. Потому что не хотел, чтобы тот думал, что у него есть шанс, и забивал себе голову несбыточными фантазиями. Потому что Олег до вчерашнего вечера ничего такого от Сережи не хотел. Сергей его не привлекал.       Но вчера, тогда почему вчера? Потому что было плохо, а любое тело показалось гораздо лучшим вариантом? Потому что Сережа бы не отказал? Потому что Сережа первым позволил себе перейти какую-то грань?       Будь Олег трезв, Сережа бы и не отказал. Наверное, ему бы даже понравилось. Можно было бы потом лежать тихо рядом с Олегом и ни о чем не думать. Рассматривать Олега и любоваться. Поглядеть на него в такие вот интимные моменты. Ради этого Сережа бы позволил ему сделать с собой то, что Олег хочет. Он бы и сам все сделал, чтобы Олегу было хорошо, секс – это же почти как гимнастика, ну, может, с чуть большим количеством и разнообразием телесных жидкостей.       Наверное, Олег его презирает. Или чувствует жалость. Наверное, Олегу вчера действительно было очень плохо, раз он решил, что даже Сережа ему сгодится. Сергей старается об этом не думать. Он старается не думать о своих чувствах, об Олеговых чувствах, он просто пробирается через день.       Он падает в постель без сил, вымотанный даже не делами, а мыслями. Ночью ему снится, как Олег прижимается к нему сзади, тяжело дышит в ухо, приваливается горячим телом и ерзает своим стояком. Сережа просыпается, взбудораженный, возбужденный, в полутьме идет в ванную, встает под душ. Возбуждение тяжелое и неприятно-тянущее. Сережа двигает рукой и старается ни о чем не думать. Оргазм расходится по телу — словно занозу вытащили и боль отпустила. Сережа моет руки, потом все остальное тело. Ему противно от своих реакций. Но еще больше Сереже противно от себя самого. Разве это нормально — злиться из-за того, что хочешь человека, в которого ты влюблен? Это ведь нормально — хотеть отношений, хотеть секса. Фантазировать об этом. Он никогда не хотел Олега. Он хотел его прикосновений, может быть, поцелуев, но не тела.       Возможно, если бы Сергей привык к этой мысли, привык к тому, что воспринимает Олега как человека, на которого направлено его, Сережино, вожделение, которого можно хотеть, то он бы действительно его захотел. Но привыкнуть к этой мысли тяжело, перестраиваться тяжело, да и отвыкать... Ведь придется отвыкать.       Он не нужен Олегу в этом качестве, разве что для утешения, теплого существа рядом, когда плохо. В таком состоянии Олег бы точно не стал разбираться с Сережиными загонами. Зачем ему Сережа, если можно найти кого-то нормального, незашоренного? Который не паникует от собственного и чужого возбуждения?       Сережа ложится в постель и не спит до утра. Мучительно старается ни о чем и ни о ком не думать. Это выходит плохо.       Виноватящийся Олег готовит ужин, как и обещал. Смотрит на Сережу как-то робко, как-то не по-олеговому. Словно боится, что Сергей сейчас уйдет. Сережа никуда уходить не пытается — тем более, что к рыбе он приволок великолепное белое вино. Но вино горчит, и Сережа вяло ковыряется в тарелке. Он ни в чем не винит Олега — разве что в желании заливать проблемы алкоголем, — но ему тяжело смотреть на Олега. Ему не хочется думать об Олеге как-то по-другому. Ему хочется смотреть на Олега как раньше — с любовью и отстраненной нежностью, как ты смотришь на человека, который тебе не принадлежит и принадлежать не может.       – Ты не ешь, - измученно говорит Олег. - Невкусно?       – Вкусно, - Сергей делает большой глоток вина, но смыть привкус это не помогает.       – Серый... - Олег садится напротив, прикрывает глаза, сжимает переносицу пальцами. - Я виноват. Не думаю, что могу это исправить ужином, чтобы там ни говорил.       – Ты был пьян. Ты ничего не сделал, - Сережа смотрит в кусок рыбы, как будто в кляре спрятаны ответы на все вопросы. - Все в порядке.       – Алкоголь — это отягчающее обстоятельство, - Олег криво улыбается. Сережа готов смотреть на него вечность и при этом не хочет видеть больше никогда. - Не очень я помню, что тогда произошло. Просто ты... Ты так прикасался... И я подумал... То есть неправильно подумал, но... Мне так хотелось, чтобы это было правдой. И я все разрушил между нами. За иллюзию.       – Ты о чем? - Сережа боится смотреть на Олега. Голос как будто чужой.       – Мне так хотелось... прикоснуться. Знаю, что тебе это не нужно. Никогда не было нужно. Но когда я вернулся. Ты всегда был со мной рядом, Серый. Но после того, что произошло, со мной произошло, мне хотелось, чтобы ты был совсем рядом. Во всех смыслах. Глупо, да? Что мне мало, что ты и так все для меня делаешь. Что ближе тебя никого нет.       Сережа молчит. Мыслей в голове не осталось, он только думает, что с вином он лоханулся, а кляр у Олега отличный вышел. Сереже кажется, что его сейчас замкнет, как ту сеть из школьных учебников по физике. Ему кажется, что он до этого никогда так Олега и не понимал.       – Серый, пусть как прежде ничего не станет, но я хочу, чтобы ты просто понял... Знаю, тебе противно, и ты... И это правильно. Просто я хочу, чтобы ты понял, что я бы не сделал ничего... Что я бы не стал тебя трогать, если бы знал, что ты против.       – Я знаю, - слова какие-то мутные и неопределенные, но Сережа просто не знает, что еще сказать.       – Я люблю тебя, ты же это знаешь.       Сережа отбрасывает вилку в сторону, вскакивает и стаскивает Олега со стула. Прикладывает о стенку, почти прикладывает, но Олег успевает перехватить его руки. Они борются молча, не в полную силу, но все-таки серьезно.       Это их старое - «покажи-что-ты-серьезно». Сережа плохо чувствует слова, Сережа может плохо через слова говорить, иногда нужны действия. Это не драка, но почти-драка, попытка выплеснуть эмоции и объясниться. Они так боролись в детстве, размазывая злые слезы «мы вдвоем против всего мира, а ты меня обидел», они так дрались, когда Олег собрался в армию «докажи, что тебе это нужно». Это не настоящая драка, но это последний серьезный аргумент, последняя попытка понять.       Они глупо пыхтят. Олег сильнее, но Сережа сейчас злится больше, и Олег ему поддается. Сергей заламывает ему руку за спину и вжимает в стенку рядом с кухонным столом. Тяжело дышит в затылок. Они рвано хватают воздух. Олег не пытается вырваться.       Сережа успокаивается, медленно, прижимается к Олегу, в этом нет ничего плотского, просто попытка почувствовать другого человека. Рука у Олега явно от такого болит, но он по-прежнему не шевелится. Сережа медленно прислоняется лбом к Олегову загривку. Вдыхает его запах. Медленно выпускает руку.       Они стоят так какое-то время, Олег не поворачивается. Это вроде как объятия без объятий. Это очень физическое. Очень заземляющее. Чем-то приятное. К этому можно привыкнуть.       Наконец, Сережа отходит, Олег медленно поворачивается, смотрит — печально и пронзительно.       – Мне нужно привыкнуть, - говорит Сергей. - И это будет долго.       – Ладно, - Олег продолжает смотреть.       – Мне это тяжело. Менять слагаемые. Менять твое место в моей голове.       – У меня есть там место? - Олег болезненно скалится, трет руку.       – Олег, не будь идиотом, - Сергей поднимает на него глаза. - Там у тебя слишком много места, поэтому мне так тяжело.       – Если тебе...       – Возможно, я никогда не захочу с тобой секса, - выпаливает Сережа.       – Ладно, - Олег стоически кивает.       – И если ты меня еще раз попробуешь засосать без разрешения, я тебя вилкой заколю.       – Договорились, - то ли Олега сложно смутить, то ли он просто привык к Сергеевым закидонам.       – Тебе будет охренительно со мной трудно. В таких отношениях.       – Я догадываюсь.       – Но если ты понимаешь на что идешь... - Сергей смотрит и ищет в лице Олега сомнения. Но их нет. - ... то я готов попробовать.       Он подходит к Олегу совсем близко. Берет его руку. Целует костяшку. Олег осторожно кладет вторую руку ему на плечо.       – Сереж, если я сейчас...       – Да.