Грешен, грешен, свят, свят

― Очищение... Сзади, по традиции, зашептали, показывая благоговение, словно повторяя эхом, оттеняя тихий звон колокольцев ― в такт той, кто шла навстречу. Бусины, нанизанные поверх вуали, больше не стучат об маску, которая была во время ритуала подготовки будущего жениха. Сегодня, когда чьи-то невидимые руки распустили её плетёные кожаные завязки, на глиняной табличке вывели «Кыр». Госпожи, да и их управляющая, все равно зовут его Угольком ― за глаза, за одежды, за узоры в форме ромбиков на коже вместо браслетов на лодыжках и запястьях. ― Ассира, жрица Матери Небесной, принимает его... А имя у жриц ― это если он не понадобится нынешним. Смену предыдущих имён Кыр перестал считать уже после трех хозяек: у первого рода нашлось поразительно много достойных и здоровых для подготовки к браку сыновей. Их отдали поджену быстро, три года звенели свадебные колокольчики и дудки ― и Кыр, тогда ещё просто «ты, чернявыш» или «хилый, чтоб готовить в одиночку», был передан жрицам на дообучение. Те не сочли его избавившимся от «дурных склонностей», как шептались те юноши, которые были отобраны для подготовки к гаремному невольничеству. Но и не нашли в нем чего-то иного: ни силы стоять в жару на плантации, ни миролюбивого нрава, чтобы присмотреть за детинями госпожи, ни ловких рук, чтобы заткать узорами вуаль юноши. Кыр уже тогда догадался: дешево продавать его не захотят. ― Склони голову, невольник, ежели когда-либо смел соединиться с мужчиной, изливая на него своё семя... Кыру холодно в этих расшитых агатами жилетке да набедренной повязке, мерзнут ступни, холод щиплет под заклёпками, соединяющими два затканных пепельными узорами полотна ― лоскутами до самых лодыжек, которые удобно сдвинуть чтобы двигаться в том, кого он готовит быть супругом. Но холод не мешает вспоминать, как он прямо при жрицах толкался всё глубже, закрыв глаза, в храмового служку: у того от многих лет в полумраке храма был лишь золотистый отлив кожи — бледный, слишком бледный, молчаливый, похожий на вялую рыбу, которую выдавали за свежую на рынке, свесиший руки и ноги так, точно его никогда не учили радовать жриц или показывать, как бывает хорошо, как радоваться такому вниманию от жены. Он едва кряхтел, что-то фыркали младшие жрицы, видевшие его со спины, но Кыр всё равно излился, наблюдаемый парой десятков глаз. У их владелиц оказались очень цепкие руки и строгие нравы, ожоги болели ибо он был вдвойне грязен своим «неприменимым» семенем и был не вправе его смыть, оскверняя себя ещё больше, а татуировки чесались несколько дней, но Кыр знал: теперь он тот самый, доказавший свою неисправимость. Его отчаянная попытка увенчалась успехом. Он ― тот, кто сидит в подвале, почти страшная сказка и самая интересная из часто запертых домовых дверей. Будущий демон, который готовит юношу, держит его за волосы, словно этого служку, про него усмехаются, что он «стальной стебелек между ног», дозволяют смотреть, как госпожи удовлетворяются своими гаремами, но не дают себя удовлетворить, дабы он «не смел тратить силу», дают побольше мяса и кормят почти как со своего стола накануне испытания для будущего жениха. Тот, кто должен быть крепок телом, дабы суметь «держать в узде» своё семя и не изливаться, не осквернять этим юношей, ибо тех проверят на все его ошибки. Невольник, чья природа столь неисправима, что Матерь Небесная простит его лишь тогда, когда все юноши, которых он готовил, предстанут счастливыми служить своим женам, хоть и не ему это знать. Кыр Уголёк, демон в маске, которого всё равно в крохотной рабской трапезной или бане узнают юноши рода ибо каждый помнит ритуал Предлежания на алтаре, дабы быть допущенным к первому смотру жениха. Кто-то из них старались не рыдать, кто-то почти кричали молитвы, а кто-то, даже все в распорках для рук и ног, лицом вниз, с расширителями, которые он подбирал побольше, чтобы войти на всю длину, всё равно, сквозь слезы, сквозь крики, выдавали ту же самую «мерзкую суть», даже если он не всегда об этом рассказывал ибо боялся излиться ещё раньше. Ведь тело того, кого он, входя уже на всю длину, готовил, говорило всё за него. Ему никогда не быть женихом, ему никогда не познать свободы, но Кыр всё же иногда мечтал вот так: на ложе, словно его супруга достаточно богата, раз у неё есть ещё и гаремный невольник, стоная и охая, принимать в себя «стебель», «естество»... член того, кто по-собачьи быстро двигался в нём. Чуть звякнула при ходьбе крышка урны, из которой среди праха последнего сожженного за семя на оскверненном юноше всё ещё пахло благовониями — Кыр не помнит, какая была в прошлый раз: новая, старая? Сейчас её позолотили там, где есть письмена? Жрица спускалась вниз по коричневым ступеням, унося с собой все его не случившиеся (кто знает, в этом роду ещё мальчишка!) имена. Первое, данное матерью утробной, он давно не вправе говорить ― зачем хула ей и Матери Небесной? Он рожден с этой судьбой, жрица узрела это ещё в деревне, когда нищая утробная матерь быстро продала его — удачно, как раз спасая от гибели и разъярённого деда. А сосесдкий мальчишка, с которым его застали, успел зарыдать так, что никому уже и не было дела до того, как тогда ещё не Кыр грубо и дерзко посмел ударить его будущую жену. Драчливость ведь ещё не так страшна, пусть тебе уже и четырнадцать, если тот, кого ты целовал уже через пару лет будет отдан в мужья той, чьи козы доились лучше иных. Его мать наверняка приплатила его матери утробной: чтобы за пару овец никто не узнали, с кем же он согрешил. Урна осталась на столике. Кыр, запрокинув голову, молитвенно прижал ладони к груди: он не вправе говорить и смотреть главный жрице в лицо. Поэтому отмечает лишь по не скрытому под перчаткой пальцу: в последний раз та была несколько юна, приказав ему взглянуть на неё. Тогда он ещё глупо опустил взгляд за что потом расплачиваться фиолетовыми следами от пальцев ― на нижней челюсти, а потому пришлось просить придавить поплотнее. Ибо какой спрос с уже наказанного грешника, если того уже попросили якобы спрятать лицо? Там, за океаном, вообще есть места, где мужья закрывают лица, пусть познает грех смущения оттуда, гнусный расточитель семени! Жрица размеренно воздевает руки в стороны, подобно Матери Небесной, объявшей своей сияющей благостью весь мир. Кыр видит, что ради него никто не воздевает рук выше ― тень мелькает под веками, закрывая немногие светильники. — Грешный и нижайший невольник Кыр, — в унисон начинают жрицы, принесшие урну. Жрица монотонно проговаривает: ― Склони голову, если когда-либо желал того же для другого юноши или мужчины... Желал, о, как же сильно того желал! Он кого-нибудь всё же отпускал: выходил из них, гладил по плечам, шее, спине, оттирал семя с бëдер, массировал между лопаток, не звал слуг, чтобы те увели будущего жениха. Но лишь изредка кто-нибудь понимали, когда их уже одевали слуги: их подвальный демон, их страшилка от дружков про то, как наказывают непослушных мальчишек, может предложить и ласку, кабы не ритуал. Просто у них есть лишь один шанс и несколько мгновений, чтобы намекнуть, как им воспользоваться. Ведь несмотря на глухие стены и двери, сквозь них следит хотя бы парочка чутких ушей. Он не должен поддаваться пороку. А тот, кого он готовит, не должен прерваться на мольбы или просьбы поменяться местами с ним, ожившим кошмаром. Ведь не зря он должен быть сильнее и ловчее: чтобы уметь удержать на месте юношу. Правда, строптивость некоторых заключалась вовсе не в этом. Ведь не все те, кому нравилось, смотрели после этого прямо в его глаза. ― Склони голову, если подстрекал кого к соитию с тобой вне ритуала Предлежания на алтаре... Молодой ученик, заставший его после первого показательного ритуала из щели в двери, ходил вокруг него, облизываясь, словно голодный лев, глядя на его «стебель с набухшим бутоном». Кыр слышал, что достойным мужьям за угодливость жене разрезают надвое набухшую от вожделения головку ибо лишь лучшие из лучших, мужчины с «десять раз раскрытым бутоном» промеж ног могут смотреть в священное лоно статуи богини второй раз ― тёмное, как самая тёмная из ночей, но хранящее всю мудрость мира. У служки был весьма жадный рот ― он облизывал его набухшую головку так, будто не миг назад и не рассказывал про то, как жаждет самое запретное в жизни: сделать то же самое с этим раскрывшимся цветком между ног. Ни он, ни сам служка никогда подобного не видели, но Кыр представлял, что тот весь в полосах крови. Ох, если бы слизнуть все корочки языком, быть вправе раз за разом зализать эти раны. Поэтому да, он однажды шепнул служке: ― Представь, что слижешь кровь с моего раскрытого цветка. Корочку за корочкой, только поласкай ещё. Он хотел ещё шепнуть, что узнает, кого нынче ищут в гаремы ― вдруг такой угодливый получит выкуп для родных и не будет прозябать в полумраке храма, бледнея с каждым днём? Или, может, будет выкуплен под залог всего пары лет и потом попросит у жриц очиститься, дабы с клеймом отпущенного без греха уйти работать на в какой-нибудь домишко для тех, кто заботится об овцах, полях или виноградниках? Но... ― Уйди, грязный демон! Матерь Небесная приемлет твоё искупление лишь вне священных стен! ... на самом деле служка хотел быть здесь. И отчего-то кичился своим званием «не знавшего жены» и «узретого самой Матерью из утробы». Хоть и в отличие от Кыра, никогда не должен был выходить за пределы храмового коплекса без поручений жриц. Как, впрочем, и думал, что кто-нибудь узнает об их связи. Но он ли склонял его? Нет, Кыр лишь пошел на то, что ему столь лестно предложили. И потому недвижим. Ласка ― не соитие. ― Склони голову, если когда-либо тронул тело своё, желая излиться для удовлетворения лишь своего... Первое время Кыр пытался. Вне ритуала, ближе к бане, в одиночку ― но получалось плохо, а мозолями на его тренированных для любого момента руках нельзя было тронуть нигде, и уж тем более набухшую головку: тогда он был моложе и не остановился бы сразу, предаваясь неверной Матери Утробной похоти: снова и снова, пока его бы не застукали и не сделали бы из его праха назидание для других. Теперь же ― научен желать лишь тех, кто перед ним на алтаре, вбивая это желание им прямо между золотистых от недостатка света и не знавших ничьих рук ягодиц, толкаться всё глубже, успевая не излиться в юношу. И зачем он думал, что ему отдадутся другие рабы? ― ...Так прими же своё благословение... Перстень среди других ― сокрытых под наложенным помощницами жриц черным лоскутом: он вправе касаться его, как и во время празднеств: лишь металл, изображающий плеть, урну и крюк-распорку с цилиндром на конце, но никоим образом — не кожу. Он даже не вправе его видеть ― лишь склониться все ниже ибо жрицы записали всё, что нужно о нем знать. ― Склони голову, если желаешь очиститься пред ликом Матери Небесной. Кыр ныряет макушкой под черноту лоскута, вышитого заветами Матери о юношах: губами он нащупывает острый кончик — у госпожи Ассиры правая часть кольца, изображающая крюк, загнута чуть вперед. Конец царапает губы, но Кыр целует ещё настойчивей, умоляя: Матерь Небесная, подай ему не столь тяжкую долю, дай сил выдержать всё то, что предстоит, и пускай его и дальше зовут «стальным стебельком», пускай он услужит тебе, хоть и частью его тела, тела подвального демона. Эту нелюдскую часть он так в себе и не вытравит, ему горько, горько, что будь всё иначе, он стал бы достойным, у него было бы приданое и смотр, он имел бы жену, его семя было бы не гнилым, подходящим, чтобы у его супруги родились здоровые младеницы, а после пары дочерей он бы оказался достойным своего первого разреза на крайней плоти и после первой брачной ночи был бы вправе лечь между мраморных ног. И тогда — наконец узреть всю мудрость, которую породила богиня в этом мире, все её муки во его бытие, взглянуть в священное лоно, узреть зал с монументом Матери Небесной, коридор которого надежно запирали, дозволяя пройти лишь девушкам, роженицам, жрицам да впервые проведшим ночь с женой или же угодившим ей до отметины «двенадцати лепестков» — таблички с именами таких мужей не дозволено ему увидеть. Но вместо этого ― лишь попытки не дать повода жрицам для того чтобы он прожил хотя бы не меньше, чем четыре декады или пока не облысеет окончательно. И потому ― от природы порочен всей ложью, которую видит в нём богиня. Он таким родился. Он лжёт, дабы не думать о каре. И потому кара его ― лгать дальше. А правда лишь одна. Он ― грязен, грязен, грешен, страшен в своём пороке ибо его судьба давно решена: он греховный, он был уличен в стремлении к соитию с мужчинами, он сегодня искупал свой грех чрез служение Матери Небесной, но та видит, та всегда знает, что... ― Верный раб Кыр, невольник жрицы и госпожи нашей Ассиры, теперь ты заслужил священное право быть избавлен от сегодняшнего греха... Кыр старается не избегать взгляда той, кто это говорит — старшая жрица вправе молчать, передав общение с ним младшей. Но чувствует себя так, будто всё те же цепкие пальцы будут изучать его буквально везде, проверяя снова, «исправим» ли он. Кыр старается не шевелиться. Он грязен, грязен, ведь в его мыслях явно, пускай даже на миг, была похоть к тем, кого он готовил быть достойным будущей жены. Обнажить, окружить, брызгая на него из чащи со священными маслами прямо в лицо, молить Матерь Небесную простить его за проявления греха — ему не узнать, как радуется своему первому предложению себя подготовленный им юный муж. Того обсыпят сластями и орехами, украсят узорами каждую отметину, повяжут на празднике ленты по всему телу за служение каждой, он будет вправе излиться и стонать так, как всегда хотел и будет принят родом жены за достойную службу... А он ― грязен для них всех, хоть и умелей любого юного супруга, который ищет снадобья, чтобы радовать жену. ― Предстань перед нами, яви свой грех, замоли свой порок... Матерь Небесная, он неисправим, так что же они надеются вот-вот узреть это в очередной раз? Кыр встаёт с колен. И замирая перед тем, две пары рук как с него сдернут с него непрочно сшитые для ритуала подготовки половины угольной набедренной повязки ниже колен, Кыр произносит единственное, что дозволено ему перед жрицей: ― Очищение..