la femme fatale

      Волосы заплетены в косу. От тела приятно-пряный шлейф. Руки, прелестные и легкие как одуванчики, гладят по макушке и даруют ощущение безопасности. Сколько не прячься, сколько не обманывай, сколько не пытайся — смотрит на тебя впритык, улыбается тебе, убежать не дает. Глаза всегда олицетворяли людской страх. Голос всегда олицетворял музыку любви, чтобы стать голосом смерти. Она придет, заявиться к тебе, улыбнется, головой покосит, а ей в сотый раз скажешь, как ее любишь. Даже если она убьет, умоет руки, скажет, что во благо человечества. Она здесь, рядом, под кожей. Она — среди своих.       Макима нравится всем. Макима нравится Денджи.       И дело не в том, тварь она или нет. Нет.       — Ты расстроен?       И Денджи всегда проглотит, похлопает ресницами и глупо улыбнется. И Макима знает: даже если не хочет, даже если никогда об этом не задумывался, расскажет. Даже если не замечал или делал вид, что попросту не хочет говорить. Столько времени прошло — столько воды и утекло. Об этом говорит ошарашенный взгляд Денджи напротив, ждущего приказа «вольно». Ох, красива, как мама.       — Я… столько разрушений…       — Ну, вы постарались, и на правительство упадет огромный чек на восстановление разрухи, но все живы.       — Это было непросто, мисс Макима…       — Может, угостить тебя обедом? — Денджи затряс головой так, словно коктейль в черепе перемешивает. — Хорошо. Ты весь грязный. Я привезла с собой сменную одежду.       — Это… свидание?!       — Если твоя душа желает свидание, то свидание.       — Да, да… мисс Макима…       — Любишь китайскую еду?       — Да-да… Конечно, да… да, я приду… — пацан поплыл.       — Можешь идти.       Макима внешне выглядит совершенно: ни изъяна, ни складочки. Денджи ретируется подальше, по кусочкам собирая свое лицо. Черное пальто ровно висит, аккуратная толстая коса украшает спину. Сзади раздается звук зажигалки, тления сигареты, нежелание здесь находиться.       Макима нравится всем. Макима не нравится Кишибе.       — Не хочешь присоединиться?       Глаза-сансары. Аккуратные тонкие губы. Ровная осанка. Пронизывающая энергетика, которая входит первая.       Укоризненные карие глаза. Шрам на лице. Легкая сутулость. Впалые щеки. Удушающая энергетика, которая входит первая.       — Когда собак дрессируют, их тоже награждают едой.       — Не осуждай выбор, который тебе не вредит.       — Не осуждаю, если этим не пользуются.       Макима оборачивается к нему, миленько улыбается и пытается понять, с каких пор.       — Протокол. Ты его нарушил.       — И что?       — Хочешь увольнения?       — У нас в приоритете сокращение жертв, а не ебаного бетона, — сбросил пепел. — Я выполнил свою работу.       — Я не буду в сотый раз оправдывать тебя перед Советом Безопасности.       — А это уже твоя работа.       — Нет. Явно не в этом.       Макима укоризненно, почти убийственно смотрит на него, ни разу не сводя прямой взгляд. Кишибе спокойно курит свою долгожданную сигарету, спрятал другую руку в кармане, и в зрительном контакте не проигрывает: может, его шеф и слишком много для него делает, но прямо сейчас хочется поиграться.       — В последнее время, твои методы устранения демонов вызывают множество вопросов.       — Вот же грустно, что они остаются эффективными, да?       — Эффективность рассчитывается показателями доходов и расходов, а твои методы обходятся правительству десятизначными расходами и моими нервными клетками. Так что, как ты понял, сегодня за ушком не почешу.       — А так, блять, хотелось.       Макима разворачивается от него. Знакомые чувства.       Кишибе оборачивается — с идеальной осанкой покидает его многообещающую компанию, не позволяя разгуляться в талантах. Порой ловит себя на мыслях, что доминировать и властвовать — не такие уж и странные чувства. Особенно, когда Макиме что-то не нравится.       — Если решишь делать по-своему — я буду делать по-плохому, — заявляет ему в спину Макима, оборачиваясь.       Кишибе тушит окурок носком ботинка, оборачиваясь. И подмигивает.       — Разберемся по ситуации.

***

      У Кишибе не бывает проблем с оценкой собственной работы и действий. Его критический склад ума, который ставит все под сомнения, помогает разбираться как поступать с демонами и как апостолов на верный путь выводить. Его не перевоспитать, не переубедить — он знает с какой стороны дует ветер. И он знает: сколько бы не старался, как бы не вылезал из кожи вон и не пытался быть хорошим, Макиму не наебать.       — Тебе смешно?       Макима предупреждала и не один раз, но Кишибе решил в очередной раз ослушаться и проявить свой мужественный характер: очередная поимка превратилась в шестидесяти процентное разрушение района в восточной части Токио. Это очень не понравилось правительству, а если правительство показывает клыки, Макима показывает свои:       — Тебе смешно, Кишибе?       — Мне пиздецки смешно.       И Кишибе всегда смеется в такие моменты.       — Ты правда думаешь, что я таким образом издеваюсь?!       — Я видела записи с видеокамер. Ты буквально махнул на них рукой, давая карт-бланш.       — Значит, ты нихуя камеры не смотрела!       Проблема в другом — в том, что Кишибе делает по-своему, и это «по-своему» приносит результат. Это касается всех сфер жизни, и если бы он себя не слушал, то не был бы сейчас на своем месте. К тому же, в данной операции по-другому было нельзя. И, если взять в учет то, что ни один гражданский не погиб, даже ни одно животное не пострадало, то все вышло просто по маслу.       Отрицательный взлет никто не отменял.       Поэтому, вышестоящее руководство требует дисциплинарной ответственности от Кишибе. Проще говоря, с него требуют полное признание вины. И публичное извинение.       Кишибе, естественно, считает иначе.       — Почему ты позволил?       — Потому что по-другому было нельзя, — упрямо давит на свое, с трудом успокоив смех. — Ты, если бы смотрела камеры, видела, что этот демон творил. Я понимаю: ни ты, ни Совет Безопасности давно на солнце и настоящие дела не выходили, и поэтому так легко судите. Шоры пора снимать, блять.       — Несколько гражданских лежат в больнице с разной степенью тяжести, правительство видело, как ты пустил на самотек Денджи, Пауэр и Хаякаву, нервно куря в сторонке под радио. Да, мне, очевидно, бессмысленно тебе что либо предъявлять: я не привыкла стучать в закрытую дверь.       — Что ты от меня хочешь, а не правительство?       — Прими ответственность за тех, кого обучил. Я попросила тебя взять их под крыло не для того, чтоб ты их бросал, как отец-мудак.       Кишибе принимает. Просто Макиму приятно проверять на прочность.       — Я дал приказ делать все, что требуется, чтобы устранить демона. Район чудом вовремя вывезли, и потери были бы колоссальными, когда он за три секунды снес пять двенадцатиэтажек. И, благодаря им, он не ушел к школам и больницам. СМИ бы с удовольствием урезали количество погибших, и ты, Макима, охуенно это знаешь, но ты играешь фактами. Мне насрать, кто тебя ногтем прижал, — Кишибе делает шаг вперед, зная, что ему все равно ничего не будет. — Да, Макима: я действую по-своему, что ты характеризуешь как «по-плохому».       Макима сидит за столом, смотрит на Кишибе, не выдает ни одну эмоцию ни на лице, ни в голосе. Она прекрасно знает Кишибе не один год и знает, что он говорит не правду — истину. Он продолжит делать по-своему, и такие всегда получают все самое лучшее, сочное, крепкое и эффективное. Сам Кишибе — эффективное оружие против демонов, но с безобразным характером.       Макима с глубоким интересом, что Кишибе сделает и как отреагирует, кладет на стол лист бумаги и ручку.       — Серьезно? — ожидаемо: он прыснул от смеха.       — Ага.       Кишибе спорит на свое реноме: Макима смотрит так, что с ней можно договориться на любое условие. Она в легкую может отбелить его перед руководством до такой степени, что ему ничего не придется делать, но на данный момент ситуация настолько выросла, настолько преобразовалась в клубок недомолвок и своенравия, что потребуются старания. Просто началось это — заигрывания и мелкий шрифт.       Кишибе хватает лист бумаги и ручку. Макима упрямо смотрит ему в блондинистую макушку.       — «Уважаемый Андзэн-хосё», — зачитывает Кишибе то, что пишет, — «просьба принять мои искренние извинения за то, что вы все идете нахуй, на хуй, в пизду, катитесь к ебеням и сгорите в аду. С уважением, Кишибе».       Может, было и наивно поверить, что Кишибе — не упрямый ублюдок.       — Постскриптум: мне поебать.       Кишибе уверенно ставит в конце точку, и передает бумагу с ручкой Макиме. Та сидит, улыбку давит, знает: это в его стиле. Возможно, его раскусить — то еще запретное удовольствие.       — Даже не захочешь поторговаться?       — А тебе есть, что мне предложить? — очевидно заигрывает он.       — Это не я на грани увольнения.       — Хватит меня пугать тем, на что мне плевать, — усмехается. — Мне тебе даже нечего предложить.       — Реально?       Макима принимает капризы капитана, отчего усмехается и встает из-за стола, подходя к нему. Кишибе на азарте — о да, он явно готов долго показывать свой талант разъебывать — и в упрямстве не отходит ни на шаг, выжидая, что на этот раз шеф ему предложит. Что еще скажет, какие блядские словечки подберет и какие условия поставит, лишь бы прекратил быть на своем.       Достаточно сломать ему парочку ребер или челюсть?       — Что ты хочешь?       Макима в ответ железобетонно молчит, заставляя Кишибе принимать ее правила игры.       — Цветы?       — Быстро вянут.       — Шоколад?       — От него сыпет лицо.       — Серьги?       — Тебе не по карману.       — Псину?       — У меня есть. И не одна.       — Наркотики?       — Прямо сейчас?       Кишибе, кажется, понимает, каково это — минус на минус.       Поэтому, когда мозговые процессы в поиске удовлетворения потребностей Макимы дают сбой, толкает ее в стол, вынуждая задницей встрять в темное дерево. Макима берет во внимание такой храбрый жест, не сопротивляясь — сугубо наблюдая за его умением выходить сухим из воды. При желании, ему можно свернуть шею или вырвать сердце голыми руками, но ограничивается только заинтересованным взглядом. Возможно, даже изощряться не придется: она его человеческий больной разум знает наизусть.       Кишибе заслуживает не оплаченный обед — публичное харакири.       Макима никогда не скрывала, как относится к людям. И не скроет сейчас, когда Кишибе говорит уже не ртом — языком тела и мыслями. И мысли его идеальны, как пульс покойника.       И Макима знает это лучше, чем то, какой сейчас час.       — Наркотики бывают разные, — вновь заигрывает он, не прикасаясь к ней руками.       — Предлагаешь себя? — говорит она в лоб, заставляя его от резкости опешить. — Как низко ты пал. Думаешь, хочу тебя?       — Мне выйти?       — Нет.       Требуешь — соответствуй.       Ничто не истинно. Даже неистовый поцелуй с начальницей.       Даже когда это не было предрешено, Кишибе не пытается отречься. Макима тут же сбрасывает с него пальто, оставляя мятую белую рубашку и галстук. Кишибе на вкус как табак и сидр, по запаху — пот и порох. Макима какая в работе, такая и в поцелуе: требовательная и обжигает холодом.       Они не скрывают: условия устраивают двоих.       Руки оказываются на его рубашке, Кишибе кладет одну руку ей на затылок, не позволяя отстраниться. Упоительно и требовательно, страстно и конфликтно: они не дают друг другу главенствовать, буквально мешая друг другу, но при этом дополняя. Губы ее мягкие и тонкие, напитанные гигиеничкой; оставляют острое послевкусие и осадок. Первый поцелуй с ней губителен, Кишибе в этом уверен, когда почувствовал очевидный отклик во всем теле, стоило ей по-особенному задеть язык. И его эго.       Кишибе хватает ее за подбородок, углубляя поцелуй, поднимая милую мордашку кверху. Чертова начальница хороша даже здесь. Чертова Макима будит первородные инстинкты. Он о ней не мечтал, нет, — много лести для такой, как она, хотеть увидеть ее голой на своей кровати. Или необязательно на кровати. Можно и на ее ебучем столе из темного дерева. Нет: она ему определенно, блять, не нравится. И он ее не хочет. Даже когда этот злоебучий и упоительный поцелуй оставляет мокрое место.       Кишибе рвет поцелуй, буквально чувствуя боль. Макима спокойно дышит, бдит и ждет объяснения, почему этот удушающий прием так приятен. Пальцы сами сжимают его рубашку, тело само ластится к упрямому хантеру, глаза сами выдают с потрохами. Кишибе не скрывает своего рвения — не хочет — и слушает, как проблема, которая перепадет на совесть Макимы, твердеет под брюками.       — Мое дело предложить…       — Еще слово — и закатаю тебя живьем в бетон.       Кишибе злобно ухмыляется. Что, серьезно?       — Нет, не закатаешь.       Да. Их определенно все устраивает.       Макима молча и резко избавляет его от кожаного ремня, бросая на пол. Он все еще не может полностью уйти в процесс, зная, что за существо перед ним. Даже когда это существо, которое вечно кидает претензии и тихо ненавидит, вязко и нагло проводит языком по кадыку, уходя на щетинистый подбородок. На губах улыбка. Кишибе передернуло так, что случайное трение о ее крепкое бедро разогнало кровь до двухсот километров в секунду. Ох, блять, ее нужно убить во сне.       Она ему не нравится.       Нет.       Макима резко меняется с ним местами, вынуждая его встрять в стол. Наманикюренные пальчики лезут на практически вставший от легких прелюдий член, который уже по ней скучает, а в отместку Кишибе зажимает ее за косу, заставляя тянуться подбородком к потолку. Ее грудь трется об его живот, неестественной красоты глаза лезут под его пропитое, прокуренное и проебанное жизнью естество.       Кишибе знает: Макима, которая так быстро хочет его член, способна из пары фраз петь реквием.       — Я дам свой член и без угроз, Макима, — убедительно заявляет он, удерживая ее за косу, словно саму Макиму сдержит. — Сейчас можно и без этого.       Макима довольно красноречиво хватает его за член через брюки, сжимая пальцами где-то под яйцами. Кишибе вновь приятно передернуло. Хороший способ донести информацию на понятном языке.       — Тебя не заводят ласковые слова и нежности, не пытайся быть другим, — Макима провокационно сжимает сильнее член, выворачивая Кишибе морально наизнанку. — И, знаешь, тебе идут угрозы смерти. А это не всем дано.       Кишибе усмехается.       — Не знал, что с тобой настолько легко договориться.       Дыхание перехватывает. Бедра дергаются вперед. Зубы сжимаются. Ощущение пространства и времени сужается ровно на ее руке, которая так охуенно касается его вставший от прелюдий член. Макима проверяет охотника на прочность, перевешивает чашу весов, искоса через лохматую челку смотрит — Кишибе падает из крайности в крайность, стоит задевать уздечку и сплюнуть на пальцы. Удовольствие нарастает — его не скрыть брезентом.       Кишибе не сияет — искрится как от ебаной болгарки. Макима не простит испорченную прическу, но простит мужское хрупкое эго, которое не в силе сопротивляться. Ее волнует его тяжелое дыхание, как дергается кадык, как сбивается дыхание и как его член все больше, сука, и больше нуждается в руке, внимании, ласке и любви. Кишибе импульсивно впивается пальцами в стол, оставляя еле заметные вмятины, стоило задержаться упрямой Макиме на стволе подольше. Второй рукой хватает его за галстук, дергает на себя. Кишибе напряг шею. Он чувствует на себе ее взгляд — и он не сводит его с ума.       Макима похожа на богиню, даже когда абсолютно прекрасно и идеально дрочит ему с постепенно нарастающим темпом, задерживаясь на головке и уздечке. Да, она в курсе, что заставит его мозг плавиться: языком по шее, рукой по стволу, взглядом за душу. Кишибе гортанно постанывает, от ощущений умирая, когда эта прекрасная леди так волшебно заставляет его пьянеть. Сплевывает — из вредности на член не смотрит. Кишибе принимает ситуацию, когда осознает последствия.       Она все еще ему не нравится.       Макима гуляет круговыми движениями — Кишибе хватает ее за затылок, с издевательством сжимая красные корни от нахлынувших чувств. Злое зло просто божественно дрочит ему, вылизывает и целует шею, вдыхая аромат пороха и сигарет — дергает второй рукой его за галстук как собаку за поводок, на себе чувствуя его сердцебиение и разгоряченное плато.       Период распада не настал.       Кишибе клянется: Всевышний все поймет и пожмет ему руку.       — Ты такой… примитивный.       Макима, манящая мгла, не может ему отказать: юркий язык, который обязан оказаться на его члене незамедлительно, гуляет по яремной вене. В оцепенении хватает спереди ее за шею.       Дрянная оболочка женщины выдала стон.       Кишибе поднимает руку под челюсть. Сжимает сильнее. Контролирует подачу кислорода с молекулярной точностью. Женское личико расплылось бесформенной жижей, олицетворяя нерафинированную эйфорию. Кишибе душит в себе желание прямо сейчас нагнуть ее, пока ситуация позволяет. Чертов дьявол, который сейчас расплывается от легкого удушья, не заставить искупить грехи — кинуть на темный дуб и заставить придумывать собственную эпитафию. Макима смотрит через полуприкрытые веки, улыбается, знает.       — Я убью тебя.       — Давай сейчас. Иначе потом влюбишься.       Глаза полуприкрыты, кровь приливает в уши и щеки. Ласкающая рука остановилась, Кишибе берет на вооружение ее самое слабое место, превращая простое чтение по губам в страстный поцелуй. Мир и пространство сужается ровно на ее языке, хрупкой шее и рваном дыхании.       Мир и пространство сужается ровно на Макиме, лежащей на столе лицом к нему.       Макима дергает его за галстук.       — В тебя влюбиться — себя не уважать.       Кишибе усмехается, поняв одну интересную деталь:       — Ну, так постарайся не совершать ошибку.       Руками тут же поднял юбку и порвал колготки между ног. Ах.       Рукой сжимает шею. Хлопковые черные трусики выдают ее пиковое возбуждение.       Макима позволяет всей этой ситуации обойтись без риска. От удара ноют лопатки, но удушающая рука сразу переключает весь фокус на себя: какого-то черта этот старый хер понял, что ей по душе. Пышная, которую Кишибе из принципа оставляет без внимания, грудь, от частых вздохов дергается. Кишибе, безусловно, засматривался на этот богатый размер, но его характер не позволял даже намекать на возможную заинтересованность. Сейчас, может, он и не против уничтожить своего шефа, но он никогда не забывает, кто перед ним — особенно, когда рука сжимает ее шею, а она даже не просит ослабить. Второй рукой прикасается к мокрой ластовице, ощущает эту вязкость и половые губы. Макима отсюда чувствует, как его прет.       Они уже в той кондиции, где отрицать — себя не уважать.       Долго потешиться не пришлось: хорошенько обслюнявленный член и влажность позволили ему войти одним движением.       Вау, а она пиздецки горячая.       Вау, а он пиздецки горяч.       Да, сука, им определенно нравится, что сейчас происходит: как этот мудила начал в ней двигаться без лубриканта, как рука сжимается все сильнее, как нарастающая постепенно амплитуда заставляет дрянную женщину постанывать в божественной экзальтации. Кровавые волосы расплелись по темному дереву, искусанные губы не смыкаются, ощущение заполненности атаковало нижнюю часть тела. Кишибе довольствуется ситуацией как сытый кот, интуитивно понимая, когда Макиме нужно глубже, сильнее, наглее. Ебаный фарс, который стал реальностью, вынуждает делать по-плохому.       Кровь в жилах закипает. Крашенные ногти рвут манжет. Рука от сжатия покрылась венами. Макима смотрит через челку — Кишибе, кажется, нихуя не жалеет.       — Ускорься, Кишибе.       Кишибе делает проще: выставляет Макиму к себе задницей, поднимая одну ногу на стол. Черные колготки рвутся, пуская по длине ног стрелки. Кишибе входит в нее одним грубым и резким движением, наслаждаясь, как она принимает его всего, как и требует незаконная задница. Макима моментально откликается, ощущая глубокие пенетрации. Смотришь на нее, слушаешь ее, говоришь с ней — и ты в стране чудес.       Кишибе впивается руками в крепкую задницу, не переставая абсолютно охуенно в ней двигаться. Макима выставляет руки, смотрит вполоборота — задница хлопает в такт, а чужие руки оставляют отметины. Кишибе не сразу заметил, что за ним следят — схватил ее руки и заломил за спиной, второй рукой прижимая морду Макимы ко столу. Зубы впиваются изнутри в щеку. Расхлябанная прическа лезет в брови и ресницы. Кишибе отыграется, Кишибе покажет, Кишибе может. Наманикюренные пальчики сжимаются. Фрикции становятся чаще, требовательней, властными и дразнящими. Он в состоянии загнать в нее во всю длину, заставляя Макиму от удовольствия стонать и придумывать способы бесшумного убийства без рук и когда трахают сзади.       Кишибе даже усилий не прилагает, чтобы заломить ее руки.       — Хотя бы делай вид, что ты не кайфуешь, — с придыханием сказал он. — Иначе я подумаю, что только так ты… берешь взятки.       Макима, как позволяет поза, оглядывается на него. Потный, довольный, искусанный, красный, растрепанный. И такой, блять, охуевший.       — А я говорила, что мы договорились?       Кишибе усмехается. Ебучая язва. Откуда ты такая вылезла?       — Я тебе ни слова не сказала, что мы в расчете. Ты слишком большого о себе мнения.       — Я тебя понял.       Кишибе жестко, совсем не как девушку, убирает руки с ее прекрасных ручек, и затягивает на ее шее галстук, потянув на себя как непослушную дворнягу. Пенетрации стали чаще, амплитуда заставляет каблук по столу мерзко стучать. Астральное тело вот-вот покинет физическое. Макима громко стонет, но глаза не закатывает. Кишибе Макима не нравится, даже если это обтянутая порванными колготками жопа бьется в ритм его движениям. Такт становится резким, быстрым, грубым.       Кишибе не нравится Макима. Кишибе нравится ее вид сзади.       Этот ебучий приторно-сладкий десерт.       Макиме не нравится Кишибе.       Макиме нравится это — когда асфиксия на грани вырубить мозг, когда толстый галстук обтягивает шею до синяков, когда Кишибе упрямо продолжает ее трахать по самые блядские яйца, когда оргазм на грани обрушиться на организм как цунами, когда тело становится оголенным проводом, когда все демонские фантазии вылазят и учат других плавать. Когда этот самый Кишибе, напыщенный ублюдок, которого давно не заземлили, достает самые фибры души и заставляет открывать десятый круг ада.       Макима смотрит искоса — он смотрит ей в зажженные сансары. Они понимают друг друга без слов.       Как, сука, он умеет найти подход к ней и как, сука, он это делает.       Спина взмокла. Воздух наэлектризован. Кожа плавится. Совесть чернеет.       Кишибе берет под ответственность ее феерический оргазм: спускает одну руку — второй удерживает натянутый галстук — на клитор, пуская по ее телу дрожь. Макима громко застонала, рефлекторно сжала стенки и двинулась назад, встречаясь задницей. Боже, Кишибе даже за такой вид ни йены бы не отдал.       Это точно.       Особенно, когда пиздатая задница в пиздецки порванных колготках села на его член, а набухший клитор в его владениях.       Кишибе останавливает стимуляцию прямо перед оргазмом, уловив это в сокращении стенок и ее дыхание. Вздумал, сука, контролировать.       — Ты серьезно?..       — Мы не договаривались, — Кишибе всегда, всегда делает по-своему. — Или я не прав?       Макима опускает лоб в стол, усмехаясь. Кишибе сутулится, прямо к ее уху, непозволительно нагло за галстук дергая к себе.       — С тебя хватит человеческого «дай кончить».       Кишибе специально останавливает любые фрикции, слегка на клитор надавливая. И делает резкий толчок в нее по самые яйца, выбивающий извилины.       — Могу повторить, если с первого раза не доходит. Сейчас тебя понять можно, — умудряется шутить.       — Я сломаю тебе руку.       — Профсоюз оплатит. И тогда, как шеф, будешь объясняться.       Трахать ее довольно утомительно, но чертовски волшебно. Что, если…       — В меня.       — Что?       — Что?       — В чем подвох?       Макима искоса оглядывается.       — Что, не это тебе нужно?       Макима знает: это — то самое.       Макима поворачивается боком, резко хватает его за галстук и тянет к себе, но не в поцелуй. Его нужно — жизненно необходимо — разорвать в клочья, расчленить, растерзать, изуродовать, лишить достоинства и самовлюбленности, но прямо сейчас, когда он буквально заставляет стонать и получать наигрубейшие толчки в свое лоно, все имеет обратный эффект.       Кишибе убивает демонов, а не трахается с ними. Так он убеждал себя до того, как поцеловал ее.       Он добивает ее оргазм в труху, заставляя сжать стенки и потерять коннект. Эйфория атакует клетки тела, Макима толчется назад, Кишибе добровольно ловит наркотический кайф — кончает в нее до самой последней блядской капли. Видит на себе этот звериный взгляд, ловит на своих губах этот кусачий поцелуй; ловит катарсис в этот самый гнилой момент, когда руки разрывают на заднице колготки, выпуская желанную кожу на волю.       У Кишибе пиздецки много проблем.       Например, пиздецовое зрелище, как из нее вытекает блядская теплая сперма прямо на идеально-отполированный пол и как эта блядская сперма портит собой колготки и черные шелковые туфли.       Например, что ему пиздецки понравилось.       Кишибе чувствует долгожданное, но деструктивное утешение, после которого с огромной задержкой приходит смирение. Отупело, словно деревянный, возвращает на себя брюки, застегивает ширинку, поднимает с пола ремень и небрежно поправляет взмокшие волосы. Макима с интересом смотрит на него, ничего не забывая, и злорадно ухмыляется: Кишибе никогда, никогда не будет умнее, смекалистее или изворотливее нее.       Кишибе слишком многого не знает. Оттого все вышло так, как того хочет Всевышний.       Она берет его за галстук, садится на стол задницей с порванными колготками и протекающим лоно, вновь принюхивается к этому смраду сигарет вперемешку с духами с нотами сидра. Его губы болят от ее укусов, его член требует перерыва. Кишибе загнанно дышит, болят руки и спина, по шее начали всплывать ненавязчивые засосы. Макима расслабляет свой галстук, игнорирует испорченный стол и свою репутацию перед ним.       Код «Красный». Все проебано.       Лучший охотник на демонов впервые в жизни проебал самого опасного, коварного, страшного.       Не  подмигивай смерти: она обожает флирт.       — Мы договорились?       — Конечно.       Кишибе слишком долго Макиму знает. Поэтому улыбается.

***

      Кишибе не учел одного — примитивного до безобразия нюанса.       До пиздеца примитивный.       Вся его форма в крови, одно вакидзаси потеряно, Пауэр где-то под обломками здания с раздавленными конечностями. Хаякава успешно добил демона, Денджи переводит дух, Кишибе стоит рядом с ним и радуется: в очередной раз сделано так, как надо.       Так, как и требовалось.       Хаякава с копами убегают искать бедную Пауэр, которую даже пушечное ядро не остановит. Улица в пыли и ужасе, огромный труп демона бездыханно лежит на раздолбанной дороге. Денджи доволен, что не пострадал, и кидает взгляд на капитана: Кишибе, как бы не так, пришлось замарать не руки — всего себя. Его предплечья покрыты глубокими порезами, потеряно много крови и нервов. Адреналин позволяет стоять и внимать десять процентов окружения. Часики тикают. Нужна сигарета.       — Вы ранены… — Денджи подходит к нему, но помощь не предлагает: боится, что хуже сделает. — Вам нужны медики…       — Иди за Хаякавой с копами и помоги. Под обломками могут быть гражданские.       — А разве здание не эвакуировали?       — Здание успели, улицу — нет, — совсем вяло говорит. — Не все любят вовремя реагировать…       — СМИ уже летают… — Денджи намекает на вертолеты в воздухе. — Вы же в курсе, что мисс Макима очень недовольна тем, как мы работаем?       — Давай не сейчас…       — Она просто сказала, что…       — Мне плевать, что она сказала, ясно?       Коэффициент эффективности надломлен так же, как и шея Денджи. Кишибе услышал как хрустят пятый и шестой позвонки. Поворачивает голову — Денджи с поломанной шеей лежит рядом с Макимой, на которой всеизвестное пальто и пронизывающий до костей взгляд. Ах.       Шаг сделать — голову потерять.       Шаг сделать — себя выдать.       Макима смотрит, не моргает. Перешагивает мертвое тело своего любимчика. Кишибе стоит на последнем издыхании, но понимает, насколько Макима развила свой талант убивать взглядом до абсолюта. По телу бежит холод, страх за свою шкуру и что будет дальше. Шеф брезгливо оценивает кровавую до нитки форму Кишибе, его состояние и эмоциональный фон. Прячет руки в карманы, не умаляет — Кишибе все знает без слов.       — Ты умрешь, если сейчас медики не придут. У тебя низкое давление и бледная кожа.       — Тебе не похер? — хватает сил язвить.       Макима хмыкает. Вердикт делает.       — Пауэр лежит между третьим и вторым. Хаякава получит выплату тройной премии, а от шока не чувствует сломанную ногу. Денджи будет мною восстановлен и накормлен и, скорее всего, я дам ему свои сиськи. Потерь среди гражданских нет.       — Откуда знаешь? — заторможено спросил он.       — Тебе не похер?       Кишибе упирается в бетонную стену. Достает помятую как суку пачку сигарет, кладет сломанную сигарету в губы. Пальцы покрыты легким тремором. Кровь забила обоняние и вкус.       — И еще: ты отстранен от работы на полгода.       Кишибе усмехается. Ну и прикол.       — Это твое «по-хорошему»?       — Думаешь, я согласна дальше тебя покрывать?       — Почему нет?       — Совет Безопасности больше не будет тебя гасить — это буду делать я. И, как ты понял, это гораздо, гораздо ужаснее для тебя. Я умею договариваться, если это нужно мне, капитан.       Кишибе смиренно достает зажигалку. Прикурить не получается: газ вытек ему в карман.       — Я напуган до усрачки.       Кишибе закрывает глаза. Выдыхает дым.       Кишибе открывает глаза — Макима подкурила ему своей зажигалкой. Окровавленные пальцы держат вкусный обломанный сверток. Плечо не чувствуется. Кишибе смиряется, вдыхая сладкий никотин. Шрам его не украшает — Макима в этом убеждена.       — Ты мне никогда не нравилась.       — Я знаю.       С волос капает кровь: его или нет — не знает. Смотрит на нее, сил хватает только скатиться на землю и многозначительно улыбнуться уголком губ со шрамом.       — Но, как бы не так, ты все равно придешь ко мне. И не раз.       — Даже, блять, отрицать не буду.       Макима слишком долго знает Кишибе. Поэтому улыбается.       — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому, Кишибе.