Как Лаки Гай пистолет нашел

Пасмурный день на то и прекрасен, что солнце не напоминает о своем существовании. Почти всех в Поместье этот свет раздражает, каждый прячется от него и шипит, как если б были настоящей нежитью с переносимостью ультрафиолета или вампирами. Оттого все бледны хуже мраморных статуй и мертвее тех, кто лежит в гробу на кладбище Красной Церкви. Кроме Лаки Гая! На удивление, этот парень даже с вечной бледностью, как у перепуганного волком зайчишки, выглядит человечнее и ярче, чем другие; веснушки с его щек никогда не сходят, хотя должны ведь появляться только при сильном тепле, подобно летнему. Волшебный! Но Лаки не только поэтому удивительный выживший. Пусть на него мало кто обращает внимания, стоит только углубиться в него, как плюшевое нутро откроется совсем неожиданными сторонами! Добродушный, всегда поможет, чем может… Маловато таких парней осталось. Так к чему же этот пасмурный день? Ах, эта погода идеальна для того, чтобы принять участие в матче! И к чему упоминание Лаки Гая, почти забытого парня? Он же как раз и решил после небольшого перерыва вернуться в строй и наподдать всем охотникам, потому что просто может. Ну, и это всегда забавно, с каким бы серьезным лицом он не "издевался", выполняя свою работу на сто и более баллов. В самом начале его занесло далековато от шифровальной машины – аж десять метров расстояния. В таком случае каждый чувствует подступающее разочарование от понимания потраченнного зря времена на лишнюю пробежку и все равно идет. Но Лаки Гай поступал иначе. Если рядом ящичек предметов, так зачем же бежать куда-то, мусоря секундами? Так как выживший был не из ряда выдающихся и "особенных", он выбрал, сам того не зная, роль профессионала по сундучным делам: каждый раз, неосторожно проходя рядом с ними, не может просто взять и проигнировать; он открывает, ворошит внутренности с невозможным энтузиазмом и гладит по поцарапанной крышечке, благодаря и желая всего хорошего не только удаче, когда выпал нужный предмет, но и существованию неодушевленного помощника. Впрочем, то же самое он решил сделать прямо сейчас. Колено слабо стукнулось о землю. Раздался щелчок, и каштанчик в очках залез с непредельным любопытством почти что по пояс. Загаданный пистолет всегда тяжело доставался, но что-то внутри намекало: в этот раз он выпадет первым! А если он выпадал сразу, то можно считать матч выигранным или вытянутым до ничьи. И не зря чутье подсказывало ладное – не прошло и минуты, как рука ухватилась за знакомый холодный ствол, отдающий приливом силы. Но, как только парень собрался выпрямить горбатые плечи, вылезти, убрать пистолет за пояс, сундук мигом прикрыл все пути выхода: крышка попала прямо по пояснице Лаки, сдавила, сковала внутри руки, упершиеся в стенку небольшого ящика, и голову-репу. Ни вылезти, ни принять удобное положение. "Это что такое?!" Удивительный, но не особенный, парень почувствовал так же верно, что дело обернулось неладным. Он попытался изнутри поднять крышку, но та, как пригвозденная в три ряда, не поддавалась ни на сантиметр. Даже когда парень хаотичнее забил изнутри, всему живому и не живому было абсолютно холодно до него. А как будет не все равно, когда один уже свалился от охотничьей жестокости, издав крик на всю область? Займутся уж точно раненым, а не дураком, пропавшим с самого начала неизвестно где! И от доверия к сундуку не осталась и следа, как от присутствия четвертого выжившего: даже дружба, как оказалось, с сундуком может причинить боль. Сначала каштанчик, потерявший в темноте очки, перепугался, что едва ли не выстрелил в самого себя сигнальной ракетой. Ноги снаружи то и дело мутузили о землю, принимали попытки побить сундук коленями или открыть крышку. Но это доставало боли больше, чем помощи. И все попытки вскоре закончились. На их место пришло смирение. Лаки Гай всегда был спокойным, пусть и тревожным, однако как и зверя можно присмирить, загнав в клетку, так и его можно успокоить, отобрав возможность бежать. Хотя вряд ли бы кто-то повел себя иначе в этой ситуации: здесь остается только ждать помощи или того же охотника. Находясь в заточении, парень совсем расслабился, только осторожно обнимал пистолетик и жмурил глаза, когда слышал издалека крики и возню. Он ничего не видел, только попой мог чувствовать посторонние движения, которых, благо, пока не было, или ситуацию на фронте. Тем самым определил, что матч закончился, как таковым образом, через десять минут – против этого охотника никто не выжил! А заведенных машинок было всего две из пяти, что значит тотальный провал для команды. Смешно и грустно – скоро его постигнет такая же участь, и путевка от оружия «благодетеля» отправит в прямой полет на очередной медосмотр и "подшивание". Только до сих пор не ясно: кто же этот охотник, вселяющий, как правило, ужас и отчаянье? Ждать осталось недолго, как только вороны, все же заметив тушу, закаркали. Где-то рядом послышался свист – и тяжелое нечто стукнулось совсем рядом, разрыхляя землю, отчего нельзя было не передернуться и даже ойкнуть. Инстиктивно Лаки Гай едва ли не нажал очередной раз на спуск, но разум был выше желания сохранить себе жизнь. "Куда бежать? Пропал" – охотник церемониться точно не станет, как помогать или вызволять; ему, каким бы красивым и притягательным или кошмарным снаружи не был, все одно – жажда убийств. Попа в джинсах запотела. Она почуяла, как мрачный силуэт накрыл тенью почти все пространство. И бедный очкарик однозначно поджал один из очков до узкой щелки. – Ты торчал здесь целый матч? – грозный, но тихий голос донесся почти вплотную до ушей. Перси! Лаки Гай, ветеран всех игр, знает любого охотника по голосу и походке. Вне матчей он общается одинаково прилично с ними, даже шутит и резвится. И этот голос, полный внутреннего смертельного умиротворения, не исключение. Его точно не перепутать с чьим-то другим! Вот кого можно назвать особенным, так это Перси. Среди всех он единственный кардинально отличается тематикой одежды и поведения. Хотя, будь бы он таким же, как все, могли бы против него с чистой совестью выстоять больше четырех машинок и дойти с победой до конца, не загнувшись на земле? – Теперь сундуки стали охотниками? – в ступор вводило неожиданное многословие, которое никак не совпадало с молчаливым доныне характером; человечишка в беде, конечно, не был против болтовни, особенно когда ситуация обречена, но это не могло не напрягать в то же время. Положение ситуации ли? – Бывает, ха... – такого никогда не бывало, но что мог ответить парень? – Тебя неслышно, Лаки. Еще одна проблема, раскрывшаяся только сейчас: его неслышно. Сундук, как мстливое животное, сделал уже из Лаки Гая неодушевленный предмет, который пусть и думал, но делать что-то не мог. Как будто хотел, чтобы сын Фортуны побывал на его месте. – Ах, Лаки... Знал бы ты, как это выглядит со стороны жутко... Возбуждающе. – Ах-ах, что? – несмотря на то что его рот был как на беззвучном, Лаки все равно говорил, потому что в такой ситуации, с такими-то словами и пофигист не останется равнодушным! Это же что должно движить охотником, чтобы в подобной-то ситуации не заканчивать матч определенной победой, а говорить странные, пошлые вещи. Это хуже, чем получить разрубленную мечом голову. Хотя ощущения одинаковы. Парень вздрогнул и стукнул кроссовком по пыльной земле, почувствовав, как между булочками прошлись чем-то острым, а за лезвием разошлась дорожка, заскрипела ткань. Джинсы, любимые джинсы за сущие копейки, но единственные, были беспощадно, бессовестно разорваны! Да не только они, но еще и черные трусы, судя по холодненькому ветерку, заставляющий бедное наружнее очко сжаться до одного нанометра, потеряли резинку и повисли на мужском нерве. Этот самый «возбуждающийся вид» стал таковым на самом деле, без сомнений. – Помнишь наш недавний разговор? – голос охотника был не похожим на голос раскаивающегося, скорее еще больше питался нотками удовольствия. – Не помню! – бубнеж под сундуком был усилен до крика; подумать о возможной когда-то беседе не хватило ни времени, ни мысли. – Мы сидели за чашкой алкоголя, – Перси продолжал «монолог», водя холодной тупой стороной по открывшейся зоне кожи. – Ты снова пил тыквенное пиво, а я пару раз пригубил водки. Как вдруг ты неожиданно сказал, переведя опять тему: "Перси, да если б в этом месте была возможность, я б с удовольствием потерял свою девственность!". Ты соскучился по реальному миру. Вроде такого было сказано. Поправь меня... Ты не можешь. Прости. "Что происходит?!" – все равно не помнил, одновременно не понимал выживший, забив руками по стенкам с пришедшей силой. – Тише, все хорошо, – но все конечности замерли в тот миг, как только голос сказал успокоиться, а руки его обладателя притронулись к заветному раскрытому горячему. – Вот, и после этого разговора я задумался... Может, поможем друг другу? – Ик! – простужаемые интимные места вздрогнули, и нога неодобрительно забилась вместо рук, поднимая пыль и мольбу о помощи. – Быть девственником перестанешь ты, и я почувствую то самое тепло, понимаешь? Даже охотникам иногда такое хочется. И раз уж есть возможность взаимовыгоды... Я решился, Лаки. – Что?! Да ты серьезно?! Я не имел в виду этого ни капли, а ты... Ах!? Либо его правда не слышали, либо успешно игнорировали, потому что крик и последующий стон были выведены ртом на полную громкость. Пусть Лаки не знал своей ориентации, но эта ситуация напугала бы ярого, самого извращенного любителя "новенького". А так как Лаки и не то, и не это, и не третье, то он чуть ли коньки не собрался отбросить в первое мгновение чувства влаги на промежности. Яйки сжались, когда вновь ударило в голову: выхода нет, а "вежливость" в представлении "Нежити" – простое предупреждение. Вот тебе и злая шутка сундучка! Каштанчик снова простонал, поднял ноги кверху и вжался вперед, в стенку. Его мысли начали вертеться от одной эмоции к другой, перемешались и затуманились при следующем касании холодного обжигания языка. Вылизывание интимной зоны, да еще и проникновением кончиком внутрь приносило одновременно и удовольствие, и ужас. Выживший был беззащитным перед неожиданно любвеобильным охотником, хотя пистолет был зажат уже в зубах, чтобы не издавать странных и очень смущающих звуков (Лаки боялся их произносить даже после удара в обычной среде деятельности). – Пусть я и не чувствую достаточного спектра вкуса, но это... Довольно сносно, – Перси отстранился от манящего зада и приблизился фалангами к дырочке, что не мог не чувствовать уже возбуждённый веснушчатый пирожок. – Никогда не пробовал такого с особью женского пола, сколько помню себя. – Что ты несешь... Ах, черт!! – Лаки был одновременно зол, а одновременно испытывал невыносимую тягу снизу, что никак нельзя было преодолеть и затушить в данных обстоятельствах; он выронил пистолет, не в силах сдерживаться. Стон перешел в тихие подвывания. От движений одного пальца внушительного размера было больно какое-то время, пока мышцы кольца не расслабились и не поддались, открывая наслаждение. Кто же мог подумать, что прелюдии могут быть настолько приятными? Точно не Лаки! Когда-то он имел неосторожность высказаться насчет того, что ему не очень хотелось быть остаток жизни "в девках". Но ни в коем случае не представлял себя ни с женщиной в постели, ни с мужчиной, ни с Перси. То, что сейчас вышло, останется навсегда главной загадкой случая и Вселенной, без ответа. И пока парень не мог все-таки поверить в состояние его приподнятой задницы, уже вошло два пальца, так растянув, что можно было видеть, если очень захотеть, то, что скрывается внутри. Но целью Перси был не урок анатомии и физиологии, а наслаждение, поэтому за двумя пальцами последовал и третий. Уж тут-то Лаки взорвался и забил ногами по земле, по ящику, тем самым намекая либо вытащить, либо прекратить вовсе – для девственного очка многовато, сладко, что попа слипнется. Перси был более-менее послушным. Раз уж партнер был против дальнейшего растягивания, то он сразу вынул пальцы и принялся бряцать штанами. Только не предупредил Лаки о том, что член, чье будет основное присутствие внутри, в несколько раз больше пальцев. И страшнее... Парень, растеряв очки и способность, как у кошки, видеть в темноте, только смог почувствовать внушительные размеры, когда горячий и крепкий, как сталь, конец уперся и чутка вошел внутрь. Тут, можно сказать, раскрылась у бедняжки чакра: он вновь ударился головой об крышку, но та, будучи тяжелее небосвода на плечах Атласа, все равно не откинулась, больно вдарив в ответ; стон чуть ли не оглушил уши бедняги, а ногти подломались от царапания. Все-таки вошел, на разгоне и спокойствии! Что же видел Перси в это время? Пожалуй, только он мог получать невыносимое удовольствие в «обоюдном» сексе: ему открывались не только основа ощущений, но и прекраснейший вид. Чтобы взгляд отходил от дрожащих ног "жертвы", особенно когда бледно-синий аппарат нашел точку соединения и резко вошел наполовину, было равно преступлению! Пусть Перси так же был неопределен по ориентации, но то, что перед ним раскрывалось, было только для него, можно его прямо сейчас и убедить. – Больно? Еле живая нога приподнялась. Больно, но пока живой! – Прости, – Перси в знак кое-каких извинений за свою охотничью натуру, от него не зависящую уже давно, похлопал по мягкой попке и, осторожно задрав до рта ящика футболку с грязно-белой водолазкой, прикоснулся губами к выпирающему хребетному скелету. Только такими извинениями не поможешь. Основное движение началось. От него Лаки мигом стал извиваться, пытаться как-то уйти, убежать, но деваться некуда, что напоминало каждым ударом в живот изнутри: Перси догонял, тем самым еще упорнее толкался. Он нарастал движение по мощи; порванные джинсы с трусами спали на колени, открывая на ветер полностью гениталии и давая свободу вставшему члену размером в два меньше. И из раскрытого в наивности и доверчивости анала потекла не только обильная смазка инородного тела, но и багровые зудящие капли. – Трудно двигаться... – ворчал Перси, тяжело дыша судя по хрипам голоса. А как же? Очко, трахаемое, как ножом, ведь девственное! И решение ускориться, чтобы преодолеть порог «скованности», вовсе было воспринято, как настоящее издевательство, как БДСМ в его худшем проявлении, как попытка убить без тяжелого меча, как, в конце концов, надругательство. Ох, бедный-бедный Лаки Гай! Одновременно ловить наслаждение и боль все равно, что находиться между смертью и жизнью. Ему можно посочувствовать, только если не обращать внимания, что он испустил уже первое семя, окрапя им землю. Сам ли, или толчки изрядно подавили простату с мочевым пузырем? – Ах! А-а, спасите! – хрипло умолял через текущие слюни Лаки Гай, бухаясь лбом об стенку много-много раз, и не выдерживал последующие позывы, кончая все, чем можно. Он задыхался и от бури эмоций, и от узкого помещения. Почти начал падать в обморок, теряя ощущение боли или потому, что стало терпимо, или наоборот. Он перестал чувствовать толчки, перестал чувствовать чужие крепкие ногти в заднице, царапающие иногда ляшки. Уже, сейчас, здесь откинется душа и тело, погибнув, как ни смешно и грустно не звучало, от секса. Но уже не девственником, что немного должно радовать. Ведь так?... Вдруг перед слепыми глазами вспыхнул пасмурный свет – и его голова наконец-то оказалась снаружи. Вместе с ослеплением пришло ощущение мокрости, липкости снизу, осадок сильнейшей боли и зуда, а так же то, что его голову уложили на прикрытый сундук-врага. Руки обняли "спасательный круг", и глаза, полные слез боли, с приоткрытым ртом, ловящим воздух в всхлипах, посмотрели на серо-голубое пятно над ним, наконец-то более-менее увидев. – Понравилось? – спросили его, едва соображающего. – А… Великан, монстр во всех смыслах, – теперь уже и в сексуальном, – осторожно поднял на руки выжившего, уместив его в подобие ручной колыбельной. Чудовище снова оставил поцелуй, только на лбу, пощекотал нос жесткой бородой и улыбнулся мрачно и одновременно смешно. Улыбка охотника, рождения ужаса, – всегда страшно-смешное зрелище! – Ты здорово держался. Теперь тебя надо как-нибудь донести на «восстановление». – Нет, я... Кажется, умираю... Вот так Лаки Гай и победил, оставив вытащенный пистолет удачи в красностенном нутре.