не живое

***

      Виктор зажмурился, пытаясь отвести наваждение: пропавший неделями ранее Патрик, мерещился ему повсюду. В лицах прохожих, в отражении зеркал — он стоял позади, тянул бледные руки к трясущимся плечам Крисса, пытаясь схватить.       С каждым чертовым днём он был все ближе, Виктору казалось, что он замечает его тяжёлое смрадное дыхание, слышит громкие шаги, чувствует…       Желчь полилась изо рта, попадая куда-то мимо унитаза на котором остались мерзкие жёлтые потёки. Виктор устало вздохнул и прижался горячим лбом к белому кафелю, пытаясь сбить жар.       Он не ел уже больше суток. Любая пища попадающая в его страдающий желудок — моментально пыталась покинуть его.       Он не понимал от чего его тошнило, но догадывался: Патрик пропал, Генри окончательно спятил превращаясь в ещё большего урода. Он заставлял Крисса быть жестоким, заставлял его издеваться над слабыми — детьми, животными — не важно. И Виктору приходилось подчиняться. Выбор был невелик. Либо они, либо он окажется на их месте.       Это все в корень противоречило его природе, что таким образом пыталась подать ему сигнал, но будто он может что-либо сделать?       Знакомые звуки мотора вывели Крисса из тяжёлых раздумий. Тело инстинктивно сжалось, стараясь казаться меньше. Он знал, что это Бауэрс. Знал, и не хотел никуда с ним идти. Часы показывали трагичную полночь, и Виктор поспешил выключить свет, притворяясь, что его нет. Что его просто не существует.       Законы штата запрещали шуметь в позднее время. Генри было плевать, он сам для себя ставил законы, и сам же их нарушал.       Он не унимался минут пятнадцать, и благо, что Крисс живёт на окраине — почти нет соседей, которые обязательно бы всыпали ему с утра — за сигнализацию и громкий звук клаксона. Как и нет матери, что все время торчит на работе, пытаясь поднять сына одна — знает ли она, что её милый ангелочек вытворяет в школе? Сомнительно.       С трудом поднимая свое ослабленное вынужденной голодовкой тело, Виктор кое-как плетется к раковине. Пристальный затравленный взгляд выискивает что-то в глубине глаз, что смотрят на него из отражения, будто пытаясь найти подсказки.       Он морщится от холодной воды, которой умывает лицо, и горько вздыхает, понимая, что если бы они с Патриком не связались с Генри, тогда все вполне могло бы быть хорошо.       Туман в голове проясняется и от этого становится чуточку легче, но сознание выуживает воспоминания, словно кота из пыльного мешка, точно так же, как это делает Виктор, чтобы спасти несчётное животное после издевательств Бауэрса.

***

— А у тебя когда-нибудь была девушка? — Патрик говорит это таким заговорщическим тоном, будто прямо здесь и сейчас собрался идти и искать оную, если Виктор посмеет дать отрицательный ответ.       Крисс удивлённо хлопает ресницами, будто не понимая сути вопроса. У него? Девушка? А разве он когда-нибудь интересовался подобным? — Ну… — Он замялся. Хотелось соврать, чтобы сбежать от этого любопытного взгляда. Но по красным щекам, бегающим глазам, и невнятному ответу — ему уже давно поставили диагноз. Вот только какой? — Блять, ты серьезно? Неужели ты…— Патрик почти кричит, и ехидно смеётся.       Виктор ещё больше нервничает, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание. Пытается отодвинуться, чтобы попробовать поставить блок на чужой удар, который незамедлительно последуют, после того, как Патрик наконец закончит фразу и окончательно разоблачит его. —… девственник? — Он смеётся ещё более мерзко.       А Крисс сползает куда-то вниз, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, что конечно, принимают за стыд и смущение. Молодец, Патрик. Спасибо, что не догадался.

***

      Новый спазм желудка вынуждает Виктора согнуться над раковиной, но ничего не выходит. Его лишь корежит, заставляя открыть рот в немом крике, и резко отпускает. Он устало поднимает глаза. Устало вытирает рот тыльной стороной ладони. Устало столбенеет, замечая краем глаза движение, где-то позади себя.       Из ванной до комнаты две минуты ходьбы по узкому темному коридору. Крисс преодолевает их за несколько секунд, даже несмотря на боль в измученном теле. Позади него — сама смерть, Виктор чувствует это, но не видит кто. Хотя и догадывается.       Адреналин помогает, даёт силы — тяжёлый массивный шкаф совершенно легко двигается под натиском подросткового тела. Юноша успокаивается только, когда дверь оказывается полностью забаррикадирована.       Его трясет и передёргивает, словно в конвульсиях. «Предсмертная агония» — почему-то застревает в его голове страшная фраза. Он делает шаг к окну. Второй этаж — довольно высоко, чтобы спрыгнуть, но слишком низко, для того, чтобы легко подняться. Он выглядывает в окно, надеясь и боясь увидеть там машину Бауэрса, но полная луна освещает совершенно пустую площадку перед его домом. Сердце Виктора пропускает пару ударов. — Привет, Викки.       Знакомый голос звучит будто с искажением, сломанный телефон, не иначе. Тело ещё сильнее начинает трясти, и Крисс старается заставить себя повернуться. Но не может — страх гораздо сильнее него.       Кожа холодная, но руки коснувшиеся ее, словно лёд. Они как змеи скользят по опущенным плечам, спускаясь ниже, обхватывая талию и рывком притягивая к телу позади. Виктор тихо стонет, горбится, почти повисая в чужой стальной хватке. Не сбежать, не спастись. — Я так соскучился по тебе. Полетаешь со мной?       Холодные губы касаются шеи, что моментально покрывается мурашками. Тело отторгает чужие прикосновения, но у Крисса совершенно нет сил, чтобы сопротивляться.       Большие ладони скользят вниз, проникая под резинку белья, и Виктор вновь скулит, пытаясь их перехватить. Наконец собирая силы на беспомощные протесты. — Нет. Не надо. — Он тяжело дышит, напрягая мышцы, изворачиваясь, надеясь спастись.       Член, умело надрачивыемый чужими руками — совершенно отказывается стоять, напротив — все болезненно поджимается. Желудок вновь сводит судорогой, подталкивая наверх смесь из слюны и желчи. Его опять выворачивает наизнанку. — Плохой. Очень плохой мальчишка. — Тяжёлая рука с оттяжкой бьёт его по лицу, словно плеть.       Виктор валится на грязный пол, наконец решаясь поднять глаза на Патрика. Вернее на то, что от него осталось. Или то, что им притворялось. Он так и не смог решить.       Обглоданная, словно дикими зверями щека, под ошметками мяса виднеются зубы. Местами торчащие кости, и бледный зеленоватый цвет кожи выдающий гниение. Взгляд невольно опускается ниже. Глаза расширяются от ужаса. Штаны сильно топорщатся на слишком большом для его возраста стояке, что явно предназначен для Крисса.       Патрик улыбается зловеще. Тянет тощие мертвые руки к светлым ухоженным волосам. Больно впивается, накручивая пряди на пальцы и наконец тянет к себе. Виктор скользит коленями по грубому ворсу ковра, стирая тонкую кожу, пуская капельки розовой сукровицы.       Патрик ведёт носом, словно пёс на охоте, и довольно облизывает губы. Он дёргает рукой, заставляя Крисса вжаться лицом в пах. Трет его нежные, уже успевшие намокнуть от слёз, щеки, о грубую ткань штанов. А после… После происходит то, чего Виктор так боялся.       Крупная головка вталкивается в раскрытый чужими руками рот, Крисс чувствует себя немейским львом, со знаменитой картины. Кажется, ещё чуть-чуть и Патрик просто разорвет его рот до самых ушей. Дышать почти не получается, а когда все же удаётся сделать короткий вдох — лёгкие забивает отвратительный сладковатый запах мертвечины, от которого вновь тошнит.       Быстрые фрикции сменяются холодной волной в горле, Виктор чуть не захлёбывается, чувствуя не только омерзительный вкус, но и будто бы скользкое движение — словно, десяток личинок глубоко в глотке. — Хорошо поработал. Почему ты не говорил о том, что так охуительно сосешь, когда я был ещё жив?       Гулкий, хриплый смех Патрика застревает в мыслях, и юноша будто бы уходит в себя, слишком поздно замечая, как с него сдергивают белье.       Задница поджимается, а тонкие дрожащие пальцы цепляются за ворс ковра, чужие руки больно хватают за молочные бедра, а после слышится крик. Громкий. Душераздирающий.       Его трахают грубо, быстро входя в разорванный вход, натягивая на твёрдый член, словно на кол. Виктор кричит, плачет, извивается подобно рыбе выброшенной на берег, любовно посыпаемой солью. Боль в заднице затмевает собой все, но его быстро осаживают, прижимая заплаканное лицо к полу, почти не давая двигаться.       В заднице омерзительно хлюпает, стекая вниз по дрожащим сжатым бёдрам. Позади красное, спереди жёлтое.       Он явно не так собирался закончить собственное существование. Не в луже своей же крови и мочи, трахнутый в жопу собственным мертвым другом. Кажется, его вновь тошнит, потому что он начинает захлёбываться, но изо рта льется густое и алое, а чужие пальцы больно проникают внутрь тела, сквозь дыру, которую сами же и проделали. Они шарят, нащупывая органы. Касаются печени, ползут дальше, не замечая кишки.       Крисс задыхается, фрикции становятся только сильнее. Из него будто пытаются выбить душу, которая уже и так пытается покинуть начинающее умирать тело. Лицо Патрика искажается, являя на свет ряды мелких острых зубов.       Конвульсии заставляют Виктора развернуться. Его зрачки чуть расширяются, но после, глаза закатываются под веки. Патрик медленно опускается вниз, вгрызаясь в побелевшее лицо последним, смертельным поцелуем. Он хватает и тянет рукой, наконец вырывая бешено дернувшееся сердце. В бездыханное тело выливается белое.