И когда всё вокруг обратится в пепел, а мир утонет в зареве окровавленного неба, испускающего последний вздох, будешь ли ты меня любить?
Чимин не влюблён.
Нет, серьёзно, в грязном Сеуле, затянутом серо-синеватой дымкой смога с привкусом табака и отчаяния, расцветающем по ночам всеми оттенками неона, каждому жителю давным давно известно: любовь - сопливая сказка для детей, хранящих в дрожащих ладошках свои маленькие сердечки. Ещё целые, бьющиеся, невинные. Без округлых и затянувшихся бордовой корочкой шрамов от сигарет — такая вот коагуляция, прижечь, чтобы больше не кровоточило. Чтобы не
болело.
Чимин насквозь пропах дымом. И этот город тоже. И даже его крошечная квартира на отшибе, в Богом забытом районе, пропиталась табаком с химозной отдушкой винограда. Скрипящий диван ещё прошлого века, что служит такой-себе-кроватью, балкон с ржавыми от времени перилами и банкой из-под консервированных персиков, которая давно заменяет пепельницу, каждая его блузка с игривым вырезом, открывающим вид на
болезненные хрупкие косточки ключиц и грудины, безразмерные толстовки, купленные за копейки в гипермаркете, те самые, которые натягиваешь, когда пытаешься спрятаться от собственного тела, от всего чёртова мира, от самого себя.
Чимин курит тонкие розовые Чапман, обязательно оставляя на белом фильтре липкие сияющие следы от малинового блеска для губ. На вкус этот блеск, если честно, как дерьмо. Горьковатый и почему-то от него немеет язык. Но Юнги видимо нравится. Тот всегда жмётся к нему, жадно скользя своим языком по пухлым, доверчиво раскрывающимся навстречу губам и совсем по-звериному рычит, забираясь большими ладонями под тонкие блядские рубашки, с силой оглаживая выпирающие кости таза. Почти больно. Но как же охуенно.
Юнги курит красные тяжёлые Мальборо, чёртов выпендрёжник, и всегда показательно ворчит, что давно пора бросить. Ворчит, что уже слишком стар для всего этого дерьма, что надоело просыпаться по утрам с горлом, полным соплей и ловить одышку после лестницы. Он в целом постоянно ворчит. Чимина это забавляет. Юнги хмурится настолько часто, что если присмотреться, то у него даже заметна ранняя маленькая морщинка между бровей.
Юнги серьёзный человек. Днём он потуже затягивает удушающий галстук, садясь в новенький Мерседес, бросая быстрый взгляд на часы на запястье, что стоят наверное больше, чем вся квартира Чимина с самим Чимином впридачу, а затем спешит в свой офис. Перебирать бумажки, да болтать с серьёзными дяденьками, властителями мира сего, которые могут использовать купюры вместо носовых платков. Ну или туалетной бумаги.
Юнги - состоявшийся в жизни человек, по мнению общества, конечно. Успешная карьера с отличным заработком, ухоженный вид и ежемесячное посещение лучшего в Сеуле дантиста, комфортабельная квартира в одном из тех небоскрёбов, что насмешливо возвышаются над простыми смертными, что пашут по 18 часов в сутки, как муравьи, чтобы просто выжить. Не хватает только красавицы-жены с упругой большой грудью после пластического хирурга и двух-трёх маленьких спиногрызов, которые будут встречать после работы с визгом и вешаться на шею отцу.
Но Юнги всегда возвращается к
нему. К Пак Чимину.
К тому Чимину, что курит розовый Чапман и склоняется над унитазом в очередном приступе удушающей рвоты. Господи, пусть это яблоко не застрянет где-нибудь в носоглотке и он не задохнётся на холодном грязном кафеле в луже собственной блевотины.
Чимину 20 и он, если честно, так сильно заебался от этой жизни. Давно разбился об серый гранит реальности, пытался собирать себя по кускам, но лишь ранил пальцы об острые грани, да размазывал кровь по щекам, утирая собственные слёзы.
В его квартире на самом деле живут двое: он и его тоска.
Укрываются колючим пледом по вечерам, пряча голые ступни, да глушат чувство голода малиновым чаем из пакетиков с сахарозаменителем. Только тоска, сука такая, почему-то не платит за аренду.
Зато Юнги платит. Каждый месяц переводит неплохую сумму, ведь знает, что Чимин нигде не работает. А значит обеспечивать себя не может. Хотя он довольно удобный в этом плане, не так ли? Тратиться на пропитание почти не нужно, сущие копейки. Лишь квартира, да всякие мелкие дешёвые побрякушки, вроде фруктового блеска для губ из массмаркета или очередную синтетическую укороченную рубашку с вырезом, после которой на коже остаётся раздражённые алые разводы. Ну и сигареты конечно, да.
Чимин разбился давно. Наверное ещё тогда, когда впервые получил первую серьёзную травму прямо в балетном зале. Порванная связка и долгое восстановление через слёзы, пот и «не могу». А затем, почти сразу, вот глупая трагедия, перелом шейки бедра, если верить холодному заключению врача и тем бумажкам, что ему равнодушно впихнули в руки, после неудачного падения в парной поддержке. И на этом двери в «счастливое будущее» перед Чимином закрылись. Видимо навсегда.
Он больше не пытался. Какой смысл биться в закрытые двери? Сдирать кожу на ладонях в кровь и срывать голос в отчаянном крике.
Собственное тело предало его.
Как там говорят? Эта избитая и заезженная фраза: танцор умирает дважды… Чертовски правдива. Он не мог больше танцевать. Не мог больше дышать. Не мог больше жить. Но слабость слишком глубоко въелась в душу. Слишком слаб, чтобы прервать свои страдания раз и навсегда. Зато теперь у него есть Юнги.
Нет, точнее Юнги у него был и тогда. И, пожалуй, это единственная красная ниточка, что связывает Чимина с прошлым. Друзья тех времён давно исчезли в сероватой дымке.
Даже Тэ, Тэхён. Тот самый, родной, самый близкий, лучший друг с детства, что горел такой же страстью к балету, тот, что теперь летал, буквально парил над большой сценой. Встречал овации и растягивал губы в своей очаровательной квадратной улыбке, получая шикарные букеты после представления.
Однажды стало слишком больно смотреть в его кофейно-карие глаза.
Невыносимо. Невыносимо видеть в них тень въедливой жалости, что липко облапывала изломанное тело.
Юнги тоже дарил ему букеты. Ещё тогда, когда Чимин измывался над самим собой до седьмого пота, оттачивал каждое движение перед нескончаемым рядом зеркал и станком, когда сиял на сцене. Юнги говорил, что «восхищён». Говорил, что «никогда не видел такой красоты и грации, такой силы». Юнги приходил на все его выступления, дарил цветы и дорогие украшения с сияющими драгоценными камнями, что сейчас давно пылятся в потрёпанной коробке из-под кроссовок где-то под
кроватью диваном. Он провожал до дома, внимательно слушая довольный лепет и впечатления, ласково убирал выбившиеся каштановые пряди за ухо и улыбался одними губами.
Сейчас Юнги больше не улыбается ему. Он просто берёт Чимина, берёт как то, что принадлежит ему. Как вещь. А Пак просто ничего не говорит в ответ, податливо выгибаясь навстречу.
Его тело сломано.
Его тело больше не годится ни на что.
Дни давным давно сливаются в одну грязную и серую массу. Затхлый воздух в квартире, озноб, пробирающий до выступающих костей и липкий фильтр розового Чапмана.
Чимин просыпается поздно за полдень, проводит ещё несколько часов в бессмысленном листании ленты соцсетей, слушает музыку, неловко распутывая дурацкие провода наушников, будто боится нарушить царящую тишину в этом храме тоски, подходит к холодильнику, бессмысленным взглядом сверля пустоту белоснежных полок с несколькими банками низкокалорийных энергетиков, пьёт горько-сладкий кофе с 5ю таблеткам сахарозаменителя без молока, встаёт на весы, курит на балконе, снова лежит на диване в телефоне, снова подходит к холодильнику, снова лежит, встаёт на весы, курит на балконе…
Бесконечный круг, который замкнулся на чувстве опустошения и ненависти к себе.
Чимин не слушает классическую музыку, боясь услышать знакомые произведения, что та милая бабушка наигрывала на фортепьяно на каждой групповой тренировке в балетном зале. Чимин не смотрит новости, связанные с миром искусства и танца. Чимин не подписан ни на одного танцора в соцсетях. Он избегает всего, что связано с его несостоявшейся карьерой.
Зато он подписан на паблики, что продвигают культ худобы. На «личные дневники» вечнохудеющих. Наизусть знает таблицы калорийности овощей и фруктов. До покрасневших и слезящихся глаз просматривает все эти бесконечные фотографии тонких станов и фальшиво счастливых улыбок.
Юнги, кажется, не замечает его худобы. А может не хочет замечать. А может ему просто
плевать.
Раньше Юнги трепетно выцеловал его плотные и упругие от тренировок бёдра, прижимался губами к подтянутому животу, обводя языком линии пресса, сжимал в ладонях упругие ягодицы и молитвенно шептал об его
красоте в темноте ночи и на холодящих спину шёлковых простынях. О
грации. Об
изяществе. О
силе.
Старая песня со старой пластинки, но Чимин любил её.
Сейчас Юнги часто даже не снимает с него безразмерной футболки или рубашки. Гладит тонкие ноги, что толщиной с его руку, и будто не замечает. Слизывает отвратительный вкус малинового блеска с собственных губ. Сжимает хрупкие тазовые кости чересчур сильно, оставляя уродливые жёлто-фиолетовые синяки, вбиваясь в податливое тело под звук скрипящего дивана. Не смотрит на его лицо, не обводит выступающие острые скулы кончиками холодных пальцев, и закрывает глаза во время оргазма.
Юнги не остаётся с ним после секса. Всегда неторопливо собирается, заново затягивая галстук в аккуратный узел. Чимин пытался помочь, тянулся пальцами в желании проявить какую-то заботу. Предлагал кофе, не смотря на то, что на город давно опустилась удушающая тьма и Сеул расцвёл неоновыми лепестками огней. Предлагал остаться на ночь, шутливо обещая подвинуться на диване. Пытался сделать вид, будто всё нормально, будто между ними до сих пор горит та искра, что горела между прекрасным Чимином-танцором и его поклонником. Поклонником, который шептал о
любви, а Пак снисходительно улыбался, примеряя очередное новое колечко с блестящим бриллиантом. Но тот пожар давно потух, оставив после себя лишь тлеющие угли.
В этом не было никакого смысла. Он больше не пытается.
Чимин курит розовый Чапман на балконе, дрожа от пронизывающего осеннего ветра и с нарастающим в груди ужасом думает о приближающейся зиме. Иррационально боится увидеть первый снег. Такой чистый, такой невинный и знаменующий приближение Нового Года. Ещё один год, встречаемый в полном одиночестве, как и два предыдущих. Овощной салат без капли масла в качестве праздничного стола для глупого бесполезного тела и сухая смска от Юнги «
с праздником» для него же.
Чимин не влюблён.
Он давно погряз, потонул в Юнги, цепляясь за него, как за последнюю ниточку, что связывает с его с самим собой.
Тонет в его больших ладонях, звонко стонет каждый раз, даже если на самом деле уже давно потерял возможность получать удовольствие от секса, каждый раз тщательно готовится к его приходу, натирая сухую и бледную кожу жёсткой мочалкой до красноты, наносит малиновый блеск для губ и расчесывает блеклые каштановые волосы, игнорируя количество прядей, что остаются на расческе.
Он просто так боится отпустить Юнги. Боится никогда больше не услышать его ворчания, не увидеть эту маленькую морщинку между бровей, не вдохнуть тяжёлый шлейф от красных Мальборо.
Что от него останется тогда? Тело в пустой старенькой дешёвой квартире на окраине Богом забытого места и тоска, которая давно не платит за аренду.
И в этот раз всё происходит
привычно.
Как по расписанию.
Юнги, который ещё на входе в пропахшую дымом квартиру притягивает худое тельце к себе, ногой захлопывая дверь. Впивается в пухлые губы жадно, всё также слизывая малиновый блеск горячим языком, проникая глубже в податливо раскрытый рот, от чего Чимин стонет в ответ, цепляясь за чужой разворот широких плеч в неизменном классическом пиджаке. Одну руку Мин запускает под прозрачную укорочённую блузку, оглаживая острые крылья лопаток, спускается ниже, кончиками пальцев пересчитывая выпирающие позвонки, пока не сжимает в ладони ягодицу, давно потерявшую свой аппетитный объём. Другой рукой толкает всё к тому же дивану, что уже пару лет служит постелью. Чимин путается в собственных дрожащих ногах, развязывая чужой галстук, хватаясь за крохотные пуговички на выглаженной рубашке. От Юнги всё также пахнет Мальборо, мускусом с солёными нотками пота и почему-то примешивается сладковатый аромат цветов, но сейчас так плевать.
Так плевать на всё. Лишь бы приходил. Лишь бы брал. Лишь бы не забывал. Лишь бы больше не казалось, что прошлое было одним прекрасным сном.
Юнги рычит, бросая угловатое и ещё больше заострившееся с последней встречи тело на диван, а сам нависает сверху, нетерпеливо сдёргивая с Чимина шорты, что когда-то соблазнительно очерчивали изгибы, а теперь мешком болтаются где-то на обломках костей. Наклоняется, вновь приникает к горчащим губами, пальцами прижимаясь к расщелине меж ягодиц. Чимин стонет. Звонко, протяжно, отрываясь от
родных сухих и тонких губ, запрокидывает голову, обнажая тонкую, совсем лебединую шею. Кожа бледная, почти восковая, потерявшая свой цвет и упругость, натягивается, открывая разлёт острых ключиц в блядском вырезе рубашки. Мин понятливо жмётся липкими губами к ней, оставляя совсем быстрые, почти невесомые поцелуи и что-то шепчет, довольно урчит, кончиками пальцев чувствуя, как меж чужих ягодиц горячо и влажно. Готовился.
Но Пак его уже не слышит. Ему слишком хорошо. Не физически, нет, но Юнги здесь и значит, что в его жизни ещё есть какой-то смысл. Что не всю жизнь он бесплотным призраком слонялся по крохотной квартирке от холодильника до дивана. Что когда-то он был
счастлив, что когда-то он парил над сценой и был любим. Так хорошо, что хочется впервые за прошедшую вечность заплакать.
Голова кружится, может от чувств, неожиданно переполняющих тело, а может от слабости истощенного тела. Дыхание такое горячее, обжигающее, влажное, будто все окна сейчас покроются тонкой плёнкой конденсата. Юнги даже не снимает свои брюки, просто расстегивает ремень с тяжёлой фирменной бляшкой и приспускает их вниз, одним сильным толчком врываясь разнеженное тело. Чимин кричит. Чимин, кажется, плачет. Цепляется тонкими дрожащими пальцами за простынь, изгибаясь в спине до тех пор, пока не слышит скрип собственных костей. Юнги превращает его в
ничто, но одновременно с этим заставляет
чувствовать. Заставляет задыхаться, переходя с громкив стонов на тонкое поскуливание, заглушаемое влажными шлепками чужих бёдер об его ягодицы.
Юнги всегда рычит, когда кончает. Юнги всегда закрывает глаза, когда кончает. И больше он не касается его.
Отодвигается, будто разом теряет интерес. Натягивает брюки, брезгливо вытирая ладонь, испачканную в сперме, о влажную после их тел простынь, поправляет галстук, заново затягивая дурацкий узел.
А Чимин просто смотрит, силясь свести ноги, чувствуя, как огнём свербит и ноет травмированное однажды бедро. Между ягодиц до сих пор горячо и влажно, на впалом животе медленно подсыхает собственная и чужая сперма, но телу почему-то
холодно. Знобит. Он дрожит, пальцами утирая солёные разводы со своих щёк, будто стесняясь неожиданной слабости.
Юнги расслаблено закуривает, даже не спрашивая, зная, что Чимин и слова ему не скажет. Поправляет смятую рубашку, застёгивает классический пиджак. Выпускает сизый дым тонкой струйкой, прокашливается с родным ворчливым «
Давно пора бросить…» и уходит, даже не прощаясь, лишь прикрывая за собой старенькую скрипящую дверь.
Чимин обессилено прикрывает глаза.
Сейчас он встанет. Соберёт себя по кускам вновь. Закурит розовый Чапман.
И снова будет ждать Юнги.
Пока тот наконец не бросит свои блядские красные Мальборо.
