Память

Саша подходит к книжному шкафу и глубоко вздыхает, проводит кончиками пальцев по стеклу. Единственное ценное, что он, лелея, сохранил в своём доме, не позволяя предательскому желанию избавиться пробраться в мысли. Мутное от пыли стекло он не протирал очень давно, хотя ценил коллекцию больше всего остального в своём доме. Нездорово худые руки всё ещё трясутся, — результат блокады — Саша напрягает мышцы, пытаясь прекратить дрожь. Практически бесполезно, только руки начинают болеть ещё больше. Дверцы шкафа старые, скрипящие, около петель дерево разбухло и прогнило от влаги. В уголках, у скреплений, стекло покрылось тонкой паутинкой трещин. Там Саша касается невесомо, старается не нажимать, чтобы не повредить ещё больше. Сам шкаф резной, дорогой, когда-то в прошлом лакированный — остатки лака проглядываются на стенках, остальные откололись под беспощадным воздействием времени. Открывает он дверцы тоже медленно, слушает все скрипящие отзвуки металла. Скрипят не только проржавевшие петли, дерево надсадно и очень тихо сопровождает их. От тихого выдоха пыль на полке поднимается и оседает на пол, поблескивая в свете из окна серебристыми каплями. Саша морщится, передергивается. Всё же нужно было привести здесь всё в порядок. Смотрит на первый том «Войны и Мира», толстый, ещё до переиздания, когда из него безбожно вырвали несколько десятков страниц после языковой реформы. Книга старая, Толстого Саша любил меньше, чем Пушкина, но почему-то уберег именно его книгу. «Евгений Онегин» был сожжен безжалостно зимой сорок первого. Собрание его стихотворений отправилось в мартеновскую печку немногим позже. Где-то в сознании появилась навязчивая мысль проверить холодильник. Раз пятый за день, наверное. Или шестой. Невский не считал, честно. Его больше интересовал пересчёт оставшейся еды и крупы, запрятанной по разным шкафчикам недавно купленной мебели. Москва постарался. Единственное, наверное, что он в этом веке сделал положительного по отношению к Петербургу. В комнате тепло — отопление работает бесперебойно, но Саше становится зябко. Он плотнее кутается в кофту и продолжает перебирать книги. Лермонтов остался без половины страниц, но «Демона» Петербург умудрился сохранить. Наверное, мерз в какой-то из дней, он не может вспомнить. Блокада слилась перед глазами единым мутным пятном. А вот и зарубежные книги, ценность советского времени. Весь Байрон — жалкие вырезки любимых стихотворений, которые в огонь он отправить не смог, от Шекспира в его шкафу осталась только память. Письма Москве, сочиненные в лихорадке юношеской влюблённости, он сжёг первыми, когда в Ленинграде — Петрограде — Петербурге даже не начались холода. До того, как перебои с питанием стали регулярными и обыденными, до того, как на лестничной клетке он нашёл первый труп, до того, как сердце стало болеть ежедневно вместе с десятками заживо замерзающих и сотнями умирающих голодной смертью людей. До серых куполов соборов и зарытых в землю статуй. Когда листва ещё не опала. Письма Москве Саша сжёг девятого сентября сорок первого, на второй день блокады. Михаил должен приехать, думается ему случайно. Ленинград вздрагивает и закрывает шкаф, продолжая сверлить его ничего не видящим взглядом. Приезды Московского были ежемесячными, как по расписанию. Выполняющими чёртову пятилетку войны за несколько часов. Мог бы и не приезжать, конечно, но город-изменщик, смотрящий непонятно куда для всего Союза (но Москве-то виднее, что Ленинград свой взор обращает на запад), проверять надо было часто. Кричать, что не ест и трясётся от любого громкого звука. Приобщать пафосно к культуре Партии. Запугивать страшным словом ка-пи-та-ли-зм. Саша Москву не ненавидит, честно. Письма исправно каждую неделю шлёт, отчитывается о своем состоянии. Пишет, что вот-вот, ещё совсем немного, и он приедет на съезд Партии. А сам не то что на улицу, в парадную выйти боится. Помнит, где нашёл тело соседки, с которой его связывала непродолжительная дружба. Помнит, что неподалёку через несколько дней упала замертво её дочь. Слышит как сейчас крик матери этажом ниже, когда конвертик с фронта ей присылают другой формы. Видит вместо недавно отстроенных улиц разрушенные до основания здания, людей, везущих за собой саночки детские. С ребёнком, наверное, где уж там в этом замотанном теле узнать кого-то. Невскому свой город-герой страшен до истерики в утренний час, когда обычно объявляли воздушную тревогу. Стук недавно запущенных трамваев по барабанным перепонкам отдаётся стуком метронома. Саша плотнее задергивает тёмные шторы на окнах. Не сегодня.