Golden

      Юнги мелко дрожит, когда его слегка влажные от липковатой испарины ладони лижет своими холодными языками воздух. По помещению разносится тихий вздох следом — гулкий удар портфеля с тонной бумаг внутри о рабочий стол. Документы шорохом отзываются изнутри, рокоча от грубого обращения.       Тонкая секундная стрелка на белоснежном циферблате шумит где-то в углу, ускоряется то и дело, а после замирает в усталости. Усталость же змеëй ползëт по измождëнному мужскому телу, душит умело и клыками царапает нежную кожу.       — Господин Мин, — у Юнги даже нет сил на отчаянную ругань за то, что кто-то посмел посетить священную территорию кабинета без стука и, тем более, разрешения. Он лишь снова мученически вздыхает и поворачивается устало на голос.       Паренëк в дверях шугается, боязливым пуду опускает глаза в чистый пол. На нëм едва заметными искрами играется мягкий, а может быть и просто бледноватый свет. Он же забавляется блеском на жемчуге пуговиц манжет белоснежной, идеально выглаженной рубашки босса.       Юноша несмело делает шажок назад, речь свою продолжает:       — Там мужик пришëл какой-то, важный типа, мы ему говорим, мол, не рынок тебе это, чтобы так просто тут без приглашения разгуливать, а этот упëрся, стоит, ресничками хлопает, говорит, надо очень Вас увидеть…       Усталость уступает злости очень быстро и охотно. Она кружит мысли бесконечным ураганом, колючим пламенем собирается в сжимающихся в кулаки ладонях.       Мальчонка явно хочет продолжить, но Мин прерывает его лëгким движением руки:       — Пусти.       Для полноты картины ещë одного только небрежного взмаха рукой не хватает, мужчина просто разворачивается резковато и заглядывает в темноту заката за окном. По оживлëнным улицам кучками муравьёв ползут люди, голоса свои смешивают с шумом проезжающих мимо машин.       Район действительно многолюден, в нëм жизнь никогда не стоит на месте, а на улицах в любое время суток неудивительно встретить прохожих.       Самое то для укромного убежища: всегда можно затеряться в толпе людей в случае чего, а юркие взгляды с большой вероятностью никого из беженцев и не вспомнят.       В чистейшем стекле размытым силуэтом отражается сам Юнги: такой уязвимый и одновременно сильный в своëм кромешном одиночестве. Его глаза поблëскивают в бледном свету слабыми искрами, мечутся по комнате, не находя себе покоя. Отброшенные ранее на стол перчатки так и продолжают на нëм лежать, испепеляемые суровым взглядом.       Без них Юнги чувствует себя странно, небезопасно, всë тело об опасности кричит, а ладошки так и хочется спрятать в тëмной коже. Юнги не знает почему так, не помнит, в какой момент ненавистная одежда стала неотъемлемой частью повседневного образа.       Пальцы всë же тянутся обратно к краю стола, немного дрожат, когда наконец оказываются в тепле чëрных перчаток.       Мало кто из «коллег» Мина носил такие: в целом не первая необходимость в их «бизнесе», но лишним никогда не будет. Ненужные отпечатки пальцев — последнее, что им нужно. Хотя и улика-то слабая, мало кто найдëт такую мелочь на жалком квадратном сантиметре среди миллиона точно таких же чистых кусочков стен и стульев.       За спиной слышатся отдалëнные шаги, они гулким эхо разносятся по коридору и оседают в голове неприятной тяжестью. Мину и думать не надо, чтобы личность визитора опознать: подобной наглостью из его знакомых мало кто выделялся, особенно тогда, когда очередная череда вооружённых стычек только закончилась.       Дверь тихонечко скрипит, но острый слух Юнги улавливает. Ровно четыре шага и за спиной уже возвышается чужая фигура, крепкая и явно раздражающая. От неë волнами исходит не то недовольство, не то жгучий интерес.       Мин, если честно, смотреть на дерзкого засранца совсем не хочет. Даже из уважения головы не повернул бы, потому что, ну, о каком уважении тут речь может быть?       — Много ты о себе возомнил, прыгнул пару раз в постель к кому надо, да папочка с деньгами подсобил. Не зазнавайся, Чон, и не заявляйся ко мне без приглашения. Многовато чести.       Чонгук кривится:       — Закройся, Мин. Единственный, кто здесь задницу подставляет, так это ты сам. Причëм очень даже охотно.       Мужчина наконец взор от окна отводит, раздражëнно цокает, да разворачивается на пятках. Перед ним уже давно знакомое лицо, на котором сейчас кроме недовольства вряд ли что-то можно увидеть.       Тело Чона напрягается, он взглядом дыру в чужом стане прожигает, но на лице Юнги лишь спокойствие играет. Он лениво перчатки свои поправляет, да губы в едкой усмешке тянет. Чон на них зависает конкретно, языком по своим проходится, да сглатывает гулко.       Кто бы что ни говорил, а Мин Юнги кусочек очень даже лакомый. Даже если отбросить его статус и количество нулей на счетах, его белокурые локоны и звонкий голосок явно многого стоят.       Ох, а эти ножки… Эти прекрасные стройные ножки, которые бы так прекрасно обвивали его, Чонгука, торс, пока спину бы драли в сумашествии короткие ноготочки.       Чон облизывается снова, ближе подходит, никак зрительного контакта не разрывая.       Мин ручку вперëд выставляет, хмурит слабо бровки, да показушно с ног до головы осматривает. Морщится, да недовольно шипит, когда чужие ладони его бëдра обхватывают, выше поднимаются, тазовые косточки обводя, а после на талии сжимаясь.       Пистолет лежит в верхнем ящике стола, всë просто — бери и стреляй безжалостно в самое сердце. Только вот всë тело Юнги ведëт, охватывает сладкой судорогой, а по шее широко мажет чужой язык. Влажный и капельку шершавый, обжигающий и леденящий одновременно.       Ладони у Чона большие, сильные, сжимают талию так, что от одной только мысли о том, что они исчезнуть могут, тошно становится.       У Мина дыхание перехватывает, когда его одним резким движением вбивают в стол: чужое тело вжимает в дерево так, что кажется, будто столешница напора и вовсе не выдержит, сломается вместе с Юнги и осыпется жалкой пылью по сверкающему чистотой полу.       — Такой красивый, — пальцы сжимают подбородок мягко, задирают голову, а вечно серьëзный юноша будто дерзость всю свою мигом теряет, по струнке выпрямляется, да смотрит покорно в омуты чужих глаз. Чон на такое хмыкает, губы свои чëртовы в ухмылке едкой тянет, а хватку усиливает едва заметно.       Линии его стана плывут, мешаются в цветастое пятно ярких чувств и оседают пушистым облаком где-то внизу живота. Юнги от такого тихонечко заскулить хочет, прижаться позорно к манящему телу и облизать его с головы до пят, каждый сантиметр идеальной кожи расцеловать, а с губ еë и вовсе своими содрать.       — Заткнись, Чон, — брови сходятся на переносице, так что между ними морщинка слабая залегает, а мужчина напротив лишь смеëтся, левой рукой всë так же талию чужую ласкает, да улыбается довольно.       — Кусаешься, детка, — где-то на дне андрадитовых омутов обжигающим пламенем плещет опасность. Она обжигает, действительно внушает страх, но ведь и Мин не из пугливых. — Придержи свой прекрасный язычок за зубками, ладно? Мы ведь оба хотим, чтобы ты вышел отсюда целым, верно?       Юнги его не боится. Может, самую малость. А может и нет. А может это всë просто его поплывшее сознание усложняет, ведь на деле Чонгук его и пальцем не тронет, коль жизнь дорога.       — Щенок, — Мин шипит, извивается гремучей змеëй в чужих руках, а после коленкой ударяет куда-то в крепкий живот.       Ответа не следует, только хватка сильнее становится, да ткань тëмного пиджака на широких плечах тихо шуршит.       Мин дëргается снова, так что нога ближе к ящику заветному оказывается. Его хочется немедля открыть, достать чëрный ствол, да к виску засранца приставить. Чтобы это он от страха подрагивал, как загнанный в ловушку кролик с мольбой снизу-вверх посматривал.       — Что-нибудь ещë, или ты наконец заткнëшься?       — Псина блохастая, — Юнги дëргается, только руки чужие на месте удерживают. От такого кровь в венах раздражением закипает, а желание врезать самоуверенному мальчонке в геометрической прогрессии растëт.       — Я говорил насчëт твоего языка?       Глаза у Мина холодные, будто кусок льда векового с Северного полюса откололся. В них ничего кроме удушающего мороза не отражается, они — само воплощение всей миновой души.       Юнги весь из себя холодный, идеальный ледяной принц, с кожей будто чистейший снег с верхушки Альп, который только воздух да мягкие взоры за всю жизнь ласкали.       Юнги холодный, но от него почему-то в жар бросает, а огонь кожу заживо жрëт. Юнги, на самом деле, очень даже горячий. Особенно тогда, когда зажат между крепким телом и своим столом, совершенно беспомощный и даже не мечтающий о спасении из сладкого капкана.       — За своим бы последил. Он явно должен заниматься вещами пополезнее бессмысленного трëпа.       — Торопишь события, детка, — палец Чона мажет по мягким кукольным губкам, которые тут же в презрении кривятся.       — Я тебе палец сейчас откушу. Слова выбирай, щенок.       В ответ молчание, разбавляемое тихим смешком. Свет мягко огибает возвышающееся тело, скользит по тëмному пиджаку, который уже руки чешутся стянуть. Кому как не Юнги знать, какая приятная на ощупь кожа под ним и как приятно прижиматься к ней, пока тело разрывает неземное удовольствие.       Палец наконец исчезает, а Юнги почему-то невыносимо грустно становится. Его взгляд по губам чоновым гуляет, поднимается всë же выше, а по телу тут же сожаление разливается.       Чонгук смотрит пронзительно, как хищник добычу рассматривает, готовый в любой момент накинуться.       Мин его понять может: из-за работы привычный график встреч сильно изменился, а и без того мучительные промежутки между ними чуть не в двое увеличились.       Юнги в том что скучал никогда не признается. Лишь скривит губы на очередной ласковый комплимент, а после забудется в тепле чужого тела. И никто ничего не узнает, лишь стены останутся молчаливыми свидетелями того, как позорно раздвигает на своëм же столе ноги грозный Мин Юнги.       — Весь дрожишь. Настолько скучал, малыш? — мягкие поцелуи клеймят кадык, спускаются раскалëнным железом ниже и оставляют на коже влажный отпечаток.       «Да» — хочет ответить Мин, вот только гордость не позволяет. Мужчина лишь утыкается лбом в чужое плечо, да губу сладко закусывает. По телу разбегается табун мурашек, всë плывëт, а ниже живота пламенем страсть разгорается.       «Нет» — кричит какая-то другая часть сознания, такая крохотная по сравнению с первой. В ней волнами плещется отчаяние, накрывающее с головой. Оно заставляет сжаться, будто резко ледяной воздух на беззащитное тело напал, да глаза посильнее зажмурить.       — Замолчи, — слетает в итоге тихо с губ. Голос быстро растворяется в жидком воздухе, ослабляет немного хватку чоновых рук на нежной коже хрупкой талии. Такой, что еë можно было бы одной рукой обхватить, да к себе посильнее прижать, чтобы от всего на свете уберечь. — Не задавай мне вопросов, на которые я не могу ответить…       Юнги хмыкает уныло, поднимает свои глубокие глаза на Чонгука, и тот в них привычно тонет. Даже не пытается спастись, лишь чувствует, как в груди неприятно колет от тоски в чужих очах. Мин всегда на него плохо влиял: едва заметно в самом начале и разрушительно в последние несколько месяцев. Он походил на таллий, такой податливый и красивый в умелых руках, но смертельно-опасный для них же.       Чон слабо улыбается, аккуратно обнимает ставшее вмиг беззащитным тело обеими руками. Юнги в них расслабляется разнеженным котëнком, сладко глаза прикрывает, да доверчиво ближе льнëт. К его ногам Чонгук не прочь бы был весь мир положить, а сверху ещë что-нибудь докинуть, как спелую вишенку на верхушку сладкого торта.       Только вот Мину это не нужно. Ему бы тëплый клубничный чай по утрам, да мяукающее чудо в ногах, довольно вытягивающее пушистые лапки в ответ на ласки.       — Ты ещë заплачь, — Чон тихо хмыкает, сгоняя с момента всю приятную близость. Теплота чужого тела больше не согревает, а иглами проникает под кожу, терзает безжалостно больное сознание.       — Придурок, — в глазах Мина преданность слепого щенка заменяется привычным льдом холода. Его взгляд пронзает насквозь, напоминает, что между ними в целом ничего не может быть. Возвращает на тропу безысходности, со всех сторон окружëнную тернистыми кустами. — Делать мне больше нечего.       Чонгук молчит, снова в ледяных омутах тонет, но руки наверх для спасения и не тянет. Медленно уходит ко дну, которого, кажется, и нет. Лишь бесконечная морозная глубина, тянущая к себе неведомой силой.       Взгляд снова падает на кукольные губы: блуждает по ним жадно, будто бы уже на вкус пробует. Чон об их вкусе действительно знает, давно распробовал сладкий деликатес, только всë никак насладиться до конца не может, снова и снова языком по ним мажет, не желая отстраняться.       — Точно как псина, — Мин шипит диким котом, рукой одной в грудь широкую упирается, а другой с уст сахарных слюну липковатую стирает. — Ещë и без ошейника.       — Ошейник скоро на тебе будет такими темпами, — крепкие пальцы снова в мягкие бëдра впиваются, терзают их озверевшим хищником, да всë шире в стороны разводят.       Чонгук снова в губы припухшие впивается, так остервенело целует, словно приз денежный за это получит. Юнги под его напором быстро сдаëтся, тонет так же, как тонул совсем недавно в нëм Чон. Глаза прикрывает, а пред ними лишь непроглядная темнота, с собой глухим шëпотом зовущая.       Мин чувствует, как тает, на сахарные крупицы распадается, которые тут же язык чонгуков собирает. Тот давит ощутимо на дëсны, по ровным рядам зубов белоснежных пробегается, а на десерт сладкий язычок Мина пробует, с ним в страстном танце сплетается, да стоны приглушённые с уст срывает.       Юнги ладони на плечах широких устраивает, сжимает их слабо, а после на спину перемещает, в замок за шеей сцепляя. К тëплому телу хочется сильнее прижаться, воедино с ним слиться, или просто сцепиться с ним как кусочки сложнейшего пазла.       Задница немного болит от контакта с грубоватой поверхностью столешницы, саднит из-за впивающихся в нежную кожу ниточек ткани брюк. Еë хочется снять, отбросить куда подальше вместе с поедающей душу тоской.       Крепкие руки подхватывают под ягодицами, чуть ли не нежно сжимают, чтобы перенести на диван, а в сознании Мина разрастается в своëм могуществе хаос. Хрупкое равновесие души рухнет вслед за уходящим Чоном совсем скоро, раскрошится подобно тонкому пласту белоснежного мела, и осыпется на гниющие раны крохотными гранулами соли, чтобы не дать им времени затянуться, а самому Юнги — оправиться.       — Презервативы, — Юнги презрительно морщится. — Не хочу заразиться какой-нибудь дрянью от грязной шавки.       Чонгук тут же сверепеет, а глаза становятся на пару оттенков темнее:       — А сам-то?       Мин тихо шипит, когда чувствует вцепившихся в нежную кожу ногти. Уже представляет, как исполосует в отместку рельефную спину, а после оставит россыпь ярких укусов где-то между шеей и плечом.       Рука действительно тянется к ящику, тому самому, что брошен ему подобно яркому спасательному кругу. Положение неудобное, так что пальцы немного в содержимом стола путаются. Гладят шероховатую бумагу белоснежных листов, по корешку какой-то книжки проходятся, а после в неожиданном тепле оказываются.       Юнги сначала не понимает, моргает пару раз, а лишь потом осознаëт, что его руку в ласковой заботе другая отодвигает, самостоятельно по ящику шарясь. Такое бы испугало в обычное время, как будто самое потяëнное вмиг перед кем-то чужим обнажилось.       Только вот Чон давно не чужой, а глаза, опущенные на шебуршащие тихо пальцы, рассматривают в итоге заветный пистолет. Тëмный и совершенно не гармонирующий со светлым и тонами многочисленных ручек и карандашей. От него глаза начинают побаливать, а на языке вместо сладкого торжества горькое сожаление. Как ложка дëгтя в сладкой бочке мëда.       Чонгук всë же выуживает фольгированный квадратик из горстки других таких же. Снова мягко обхватывает чужое тело, переносит на диванчик у левой стены какого-то нежного оттенка бежа, да бережно на своих бëдрах устраивает.       Глаза Мина сначала чужие буравят, а после снова ниже падают, да гладкие губы терзают.       Чон лишь молчит, смотрит в удовольствии на то, как мужчина перед ним ломается. Губы свои лижет, всë никак вперëд податься не может, да наконец сладкий поцелуй получить.       Юнги упрямится, устраивает пальчики на широких плечах мысленно, кажется, до десяти считая. Сердце бьëтся отчаянно, грозится разломить рëбра под своим напором как тоненькие полосочки спагетти.       Язык коротко проходится по губам, мочит их слабо слюной. Мин изучает взглядом, не выдерживает, оборачивается на закрытую плотно дверь. Секунда — на чоновых губах теплом расцветает поцелуй.       Юнги настойчивый, немного грубый, а может быть просто нетерпеливый и оттого чересчур голодный. Его прикосновения горячие, оставляют ожоги в память о своëм существовании, кажется, на самой душе. Мин целуется потрясно, не так, что колени мгновенно подкашиваться начинают, а искры перед глазами хоровод плясать, но так, что дыхание спирает, а сердце кульбит делает.       Юнги настойчивый, сжимает ощутимо крепкие плечи, ближе жмëтся, да душит в крышеносном аромате своего тела. Его язык юркий и мокрый, изящно скользит по ровным рядам зубов, дальше движется, податливый рот вылизывая.       Чонгук под ним лужицей растекается, даже не пытается собрать заново своë распадающееся на мелкие кусочки тело. Тело пылает огнëм, поддаëтся чужому напору, как кусочек сливочного масла плавясь.       Ладони Чонгука, большие и ненасытные, скользят вновь по изящной пояснице. Они глядят кожу сквозь ткань рубашки бережно, сжимают на доли секунды, но даже так заставляют чужое сердце трепетать.       Юнги всегда был жаден до прикосновений: отзывался на них так охотно, что хотелось не переставая трогать, дарить незатейливые ласки, заставлять тихо поскуливать куда-то в шею от острого удовольствия.       Ткань брюк кажется чересчур грубой для нежного юношеского тела, она раздражает, кажется, сильнее положенного, и Чонгуку всë же приходит согнать ненадолго Мина со своих коленей. Тот дышит тяжело, слабо краснеет, когда с него рваными от спешки движениями штаны стягивают, а вслед за ними нижнее бельё отправляют.       Член жмëтся к мышцам пресса как будто бы боязливо, избегает взгляда тëмных глаз, что так жадно блуждают по всему подтянутому телу. На головке шиппером размазан предэякулят, а особо проворная капелька всë же с неë вниз срывается, тут же в паутинке вен путаясь.       Чонгук облизывается.       — Когда это в планы Господина Мина стали входить побеги из числа экспонатов выставок произведений искусства? — ладони тянут обратно на крепкие бëдра, помогают усесться поудобнее, а после к пуговичкам на рубашке тянутся. — Надеюсь, тебя ещë не начали искать?       На лице Чона играет чересчур притворная озабоченность, он наконец внимание на кожанные перчатки обращает, мигом левую стягивая.       — Придурок... — мужчина выдыхает, глаза снова прикрывает, изнутри щëку кусая: рубашка поддаëтся охотно, позволяет контрастирующему воздуху лизнуть разгорячëнную плоть.       Ответом служит короткий щипок за бусинку соска, заставляющий слабо задрожать от неожиданности. Прикосновение пробуждает где-то внутри наигранное возмущение, но слова поперëк горла застывают, когда чонов язык сначала по тому же месту проходится, а после ушную раковину нахально метит.       Вторая перчатка повторяет участь первой, слетает куда-то на пол, оповещая о своëм падении тихим шорохом.       Мягкая ткань рубашки тоже удерживается на месте недолго, скатывается аккуратно по плечам, оставаясь болтаться ненужной тряпочкой на сгибе локтей.       Чонгуку нравится такой вид, суровый мужчина вмиг превращается в покорного мальчонку, чуть ли не скулящего, нуждающегося, и готового до срыва голоса раскачиваться на сочном члене. Его реснички снова дрожат, слегка подкрашенные ранним утром тëмной тушью, зрачки под ними расширяются чересчур заметно, заставляют тихо хмыкнуть.       — Такой хороший мальчик. Просто чудо, да? Не можешь дождаться, пока я так уж и быть растяну тебя? — тëплая ладонь скользит по плавному изгибу позвоночника, гладит поясницу, и останавливается на округлости мягких ягодиц. — Ты ведь так любишь мои пальцы, маленький фетишист, слюнки на них пускаешь, да губки свои кусаешь, да?       Юнги на его коленях молчит, лишь дышит как-то необычайно тяжело, да взгляд нерешительно опускает.       Юнги гордый, не прощающий никого, кто не с той интонацией слово скажет. Он грубый, не дающий смотреть на себя сверху-вниз, и уж тем более не дающий себя словестно унижать. Только сейчас почему-то его член заинтересовано дëргается, на смирно сидеть всë труднее становится.       Чон на чужое смятение смотрит довольно, скалится, взглядом идеальное тело вылизывая. Мин Юнги, на самом деле, действительно до жути красивый. С идеальной кожей цвета фарфора, такой нежной на ощупь, на которой бы такими яркими выглядели следы от сильных рук.       Слева на рëбрах красуется белый чернильный рисунок — Чонгук к нему губами в который раз припадает, целует ласково давно знакомую татуировку, да большим пальцем лениво слюну после себя размазывает.       Мужчина на его коленях выдыхает, кажется, нетерпеливо, ëрзает, да хмурится, будто бы что-то сказать желая. Только вот Чонгук от него сейчас слов слышать совсем не желает, лишь рассматривает свою прекрасную детку так, как будто и вовсе впервые видит.       Его пальцы шарятся по дивану неаккуратно, цепляют брошенную ранее резинку, да нетерпеливо открывают. Латекс кажется скользким, тут же мочит пальцы в смазке, мешая нормально вокруг них презерватив обернуть.       Свободная ладонь бережно приподнимает тельце, гладит по упругой попке, да аккуратно ягодицу в сторону отводит.       Мышцы ануса тянутся с промедлением, когда в низ скользят сразу два пальца. Юнги на такое тихо шипит, упирается лбом в заботливо подставленное плечо, да глазки свои жмурит. Мужчина внутри на пару мгновений замирает, да целует ласково в макушку.       — Не зажимайся, куколка. Чем быстрее мы закончим с этим, тем быстрее ты получишь десерт.       Чонгуку, на самом деле, нестерпимо хочется заехать прямо по челюсти. Смачно так, чтобы прямо с хрустом и последующим вскриком.       Чонгуку, на самом деле, хочется отдаться полностью. Раствориться подобно сахару в горячем кипятке, так сладко и без остатка.       Юнги шипит снова, когда пальцы на бархатные стеночки давят, но уже тихо, просто для вида. Внутри всë ужасно горит, будто керосин внутри кто-то разлил, а после с горящей спичкой в танце крышеносном соединил. Голова начинает кружиться в тот момент, когда подушечка указательного пальца размашисто проходится по точке простаты.       Мина на крепких бëдрах чуть ли не подкидывает, он стонет постыдно всë так же в плечо, да дрожит, когда касание повторяется.       Чон над ним откровенно издевается, мажет снова и снова по чувствительным нервам, а после входит своими офигенными пальцами ещë глубже, мышцы сильно натягивая. Юнги от такого лишь заскулить позорно хочет, расплавиться в сильных руках, да всецело отдаться им.       На губах расцветает нежнейшей акацией настойчивый поцелуй, глубокий и мокрый, пробирающий до глубины души. Чужой язык скользит сразу в рот, вылизывает его увлечëнно, заставляя гулкими хрипами давиться. Мин на такое лишь глаза прикрыть может, да зарыться пальчиками в пушистые локоны.       От рваных прикосновений ему становится совсем уж хорошо — он и не чувствует, что в дырочку уже все три пальца вбиваются, растягивают еë беспощадно. Внутри сладким коктейлем плещется возбуждение, такое яркое и восхитительное на вкус, что им насладиться сполна и не выходит.       Юнги давится, когда его одним резким движением на член насаживают.       Он и не чувствует, в какой момент пальцы из растянутого нутра выскальзывают, пачкают слабо попку а остатках смазки с тонкого латекса, а после его на пол отбрасывают. Чонгук расстëгивает ширинку быстро, выдыхает облегчëнно, да раскалывает по всей длине новый презерватив.       Внутри Мина просто невыносимо. Узко и горячо, несмотря на совсем недавнюю растяжку. Стеночки обхватывают член так восхитительно-приятно, что, кажется, крышу совсем сносит.       Юнги бы на кровать широкую кинуть, да трахать, трахать, трахать до потери пульса, пока вместо стонов с уст хрипы сдавленные слетать не начнут, а из попки липкая сперма струйкой не польëтся.       И это, на самом деле, не так уж и трудно устроить: Чонгук у себя в голове по сеточку делает, да рядом с красной надписью особо большой восклицательный знак пририсовывает, ну, чтоб уж наверняка.       — Такой сладкий, — Чон никогда не устанет по его шее языком мазать,самым кончиком с неë мурашки собирать, а после с чувством целовать. Его руки покоятся на талии, гладят пока бережно, пока мальчонка к размерам привыкает. — Ну же, малыш. Ты можешь двигаться, я знаю.       Хватка на пояснице немного усиливается, пальцы оставляют едва заметные из-за собственной бледности следы, да слегка наверх тянут.       Юнги, на самом деле, наездник вполне себе умелый, такой невозможно-сексуальный и бесстыдно стонущий, когда влажная головка внутри особенно чувственно по простате проходится.       Мину помощь не нужна, но почему-то когда его после неуверенного скольжения наверх за ягодицы на место возвращают, тело отчаянно бьëт тревогу: слишком хорошо. Слишком невыносимо горячо смотреть на растянутые в ухмылке губы и одичавшие от нестерпимого голода глаза.       В них странной смесью плещется нежность и необузданное желание. Пламя страсти сжигает Чонгука заживо, перебирается мелкими искорками из кончиков пальцев до самого сердца, покалывает несильно, как щепку-фитилëк безжалостно уничтожает.       — Мой котëнок не слушается? — в голосе отчëтливо проскальзывают стальные нотки, когда миново тельце снова замирает.       Чонгук на спинку дивана откинулся, так что одна рука на неë закинута, а другая с обманчивой лаской по бедру левому гладит.       — Ещë раз у тебя язык такое сказать повернëтся — в челюсть получишь, — мужчина щетинится, а сам Чон лишь хмыкает — знает, что претворить угрозу в жизнь белокурому ангелу ничего не стоит.       — Ну же, Юнги, где твои манеры? Не расстраивай меня так, котëнок, — Чон глаза опасно щурит, недовольно взглядом по идеальному личику скользит.       Свободную руку на спинке дивана нестерпимо хочется занять дымящейся сигаретой, заполнить лëгкие сухим дымом настолько, чтобы он вместо крови по организму циркулировал.       Дым отравляет, но не сильнее, чем искусанные до мелких кровоточащих ранок губы. Они похожи на желанный сыр в огромной мышеловке — одно неверное движение, и всë, фенита ля комедия.       Но тем не менее вожделенные касания к тëплому телу как никогда желанны и сладки, оставляют на ладонях ожоги платой за каждое прикосновение. Что ж, если цена такова, то Чон готов платить еë. Готов прижиматься ближе снова и снова, а после вводить взгляд в стену, чтобы лишний раз на безупречный образ не натыкаться.       — Каждому своему рабочему скажу, чтобы тебя, хамло малолетнее, никто к зданию и близко не подпускал, — Мин резко сжимает зубы под кадыком, оставляет след от них на гладкой коже. Попытка, конечно, так себе.       Чонгук смеëтся:       — Знаешь, за драгоценности иногда и убивают. Ради тебя я готов, Юн-и, — пальцы так и хочется сжать на мировом подбородке, так, чтобы он в привычной манере зашипел, стараясь руку без лишних движений убрать. Только вот инстинкт самосохранения, забившийся до этого крохотным комочком в самый отдалëнный уголок души, отчаянно кричал о том, что чересчур наглеть всë же не стоит.       Юнги открывает в возмущении рот, но вместо бранных слов, с уст лишь стон короткий слетает.       Чонгук на комментарии как никогда скупится, лишь хмыкает тихонечко, да снова на своих бëдрах бледное тело подкидывает. Внутри горячо и скользко, до одури узко, и Чон чувствует, что ему крышу срывает, когда горячо любимый Мин исправно двигаться начинает.       Он сжимает свои ладошки на широких плечах, терзает беспощадно и без того кровоточащие губы, да сжимается чересчур приятно, когда глубоко внутри головка по чувствительному комочку проходится. Он с особым садизмом смотрит на то, как заставляет чужие брови хмуриться, а язык с удивительной частотой облизывать пересыхающие губы.       Внутри что-то пылает огнëм, и нет, не там, где мышцы плотно обхватывают твëрдую плоть, а где-то в груди. Там учащëнно бьëтся сердце, такое ранимое и беззащитное, которое Мин бы наверняка и самому себе доверить в трезвом не смог.       Рядом с Чоном всегда так, легко и одновременно до невозможности сложно, всë тело бьëтся в противоречии и а мысли путаются, морскими узлами вьются.       Разум отлично очищает большой сочный член в заднице, на нëм до чëртиков приятно двигаться вверх-вниз, да с подрагивающими ресницами сладко постанывать. Пальцы с талии так и не исчезают, сжимают время от времени сильнее, а Юнги лишь в кайф.       В кайф, когда от удовольствия аж пальчики на ногах поджимаются, а собственная эрекция кажется всë болезненнее с каждой секундой. Из уретры капелька за капелькой вытекает смазка, поблëскивает на аккуратной головке, а Чону думается, что неплохо было бы еë языком слизать, солоноватый вкус смакуя. Но в нынешнем положении ему удаëтся сочащийся член лишь ладонью обхватить, да провести по плоти резковато до самого основания.       Юнги снова пробивает на дрожь, он закатывает глаза от секундной эйфории, бормочет под нос что-то неразборчивое, а после тихо скулит, стоит слегка мазолистому большому пальцу пройтись по нежной розоватой головке, а после слабенько надавить.       — Так быстро? Кажется, мне стоит почаще приходить и драть тебя так, чтобы ты имя собственное забывал, — Чон хмыкает в привычной манере, запускает свободную руку в шелковистые волосы, да к себе с силой тянет, со всей жадностью целуя и тут же языком в ротик вторгаясь.       Мин реагирует на касания сразу же, закрывает окончательно глазки, язычком с чужим в странной схватке сцепляясь. У него губы тут же от слюны мокнут, ещë немного, и она наверняка тоненькой струйкой вниз по подбородку покатится, светлую кожу пачкая.       Но Чонгук отстраняется быстрее, растягивает ниточку той самой слюны между их устами, пока та — единственное доказательство совсем недавней близости — ожидаемо не порвëтся.       Сердце в груди бьëтся в бешеном темпе, когда последнее рваное движение на крепко стоящей плоти не прерывается оргазмом. Семя пачкает тут же чонову руку, капает на обнажëнные бëдра горячими каплями, но Юнги из Эдема и не чувствует, лишь жмурит в наслаждении глаза, да запрокинув голову дышит часто.       Остатки спермы медленно стекают по переплетению венок, остывают быстро, и их бы, по-хорошему, тут же стереть надо. Чонгук найдëт салфетку чуть позже.       — Не будь таким эгоистом, малыш, — он в несвойственной для себя манере дует губы, снова хватку на талии усиливая. Пробный толчок — и Мин тихо стонет, всë так же запрокинув голову назад. И без того чувствительный, он становится чуть ли не уязвимым в послеоргазменной неге. — Эй, ну помоги мне.       Но Мин его и не слышит вовсе, а может и просто вид делает. Поднять его Чонгуку ничего не стоит, натянуть на себя себя до звонкого шлепка — тоже.       Он сжимает бледную кожу грубо, бесцеремонно вбивается раз за разом в разнеженное тело, заставляя то в эйфории содрагаться.       — П-подожи, — Юнги теряется в ощущениях, не знает, в какому месте хочет к чужому стану больше всего прикоснуться. — Чонгук!       — Просто Чонгук? Кажется раньше ты с большим удовольствием звал меня папочкой, — ему тут же прилетает острый укус в нескольких сантиметрах под ухом.       — Я реально советую тебе закрыть свой рот, Чон. Поверь, зубы с пола собирать это не самое приятное на свете занятие.       Мин снова щетинится, заставляет мужчину оскалиться, да посильнее к своему личику приблизиться. Чонгук не боится, а зря.       — Не злись, котëнок, — шëпот раздаëтся у самого ушка, мягко щекочет, сопровождаемый горячим языком на мочке. Мина такие касания всегда подводили к финишной черте, заставляли мгновенно твердеть, да жалобно всхлипывать. Его губы беспорядочно хватают воздух, пока язык беспорядочно на ушной раковине влажные узоры выводит, а зубы за проколом на мочке смыкаются.       — Такой податливый, малыш... Не терпится посмотреть на тебя, когда я вылижу твою прекрасную попку, — Чонгук хмыкает бесстыдно, отстраняется наконец, не опуская возможности дунуть на влажные след своей старательно проделанной работы.       Юнги его в отместку где-то глубоко внутри себя сжимает, душит теплом бархатных стеночек, да вырывает протяжный стон из грудной клетки.       Пара секунд и внутри лавой разливается обжигающая сперма. Чонгук дышит тяжело, упирается взмокшим лбом в услужливо подставленное плечико. Проходит ещë где-то с полминуты, прежде чем он находит в себе силы пересадить ненадолго всë ещë разгорячëнное тельце на диван и встать. Презерватив хочется бросить прямо на пол, чтобы вернуться к тяжело дышащему мужчине как можно скорее, вот только этот самый мужчина вряд ли оценит. Чонгук находит пачку салфеток в кармане, вытирает со всей лаской живот и бëдра Мина от белоснежного семени, а после выкидывает следы их маленького преступления в мусорное ведро в углу кабинета. Он возвращается на диванчик с особым счастьем, снова обнимает крепко сидящего на своих коленях Юнги, целует пару раз его в ключицы, да всë выше поднимается, невесомо по шее языком мажа.       Мин в ответ касается как-то по-особенному нежно, метит губами то скулу, то подбородок, пока рукой отчаянно за чужую держится. Юнги любит касания, любит длинные пальцы в своих волосах и сладкие соприкосновения ладошек.       Но даже так с Чоном они какие-то особенные.       Каждое прикосновение отзывается мурашками, поднимаемыми прозрачными крылышками давно умерших где-то на дне желудка бабочек. Они обычно падки на цветы, сладкие и яркие, невероятно нежные по своей натуре. И поцелуи, которые так великодушно дарит мальчишке Юнги, своей ласковость тоже походят на холëные азалии.       Азалии предзнаменуют нежеланную разлуку, неизбежную и жестокую. Азалии остаются на смугловатой коже следом каждого прикосновения, расцветают нежными розовыми лепестками там, откуда их после соберут нежными прикосновениями подушечки тонких пальцев.       Юнги метит кадык особенно бережно, клеймит мягким прикосновением губ. Под его пальцами огромный холст, огромный и идеально чистый. Мин может коснуться его где угодно, оставить алеющие полосы царапин, а может разорвать капилляры под нежной кожей чересчур грубым касанием своих уст.       Чонгук непорочен рядом с самим Юнги, непорочен как только появившееся на свет дитя. Невинен в своей наивности. Его ресницы дрожат так, как дрожат обычно у самого Юнги, а в прикрытых веками зрачках мужчина лишь видит своë отражение. Такое нечëткое, каким бы наверняка оставалось в чоновой памяти, утопленное в нежности и ласке тëплых чувств.       Рядом с Чонгуком Мин не мог насладиться никогда, цеплялся за любую возможность коснуться родного тепла, прижаться губами к чужим, да покрепче венистую ладонь в своей сжать. Только этого не хватало никогда, как будто бы Юнги впрок ласками запастись пытается, а они, подобно кислороду, всего лишь жизнь ему дают.       Без нахального Чона ему совсем уж горестно становится, всë внутри отчаянную тревогу бьëт, в узел тугой скручивается от невыносимой тоски.       Этому не было объяснения. Не было такого объяснения, которое могло бы устроить самого Юнги — без розовых соплей и слëзных тирад о бьющемся только в присутствии Чонгука сердце. Не было причин, чтобы лелеять глупые надежды на объединение двух их жизней в счастье одной.       А Чонгуку почему-то глядя на задумчивое личико лишь улыбаться хотелось. Так ласково и тепло, как никому, нежно настолько, чтобы нежность пушистым облаком в самое сердце очаровательному мальчику забраться могла.       Жизнь Чона, в целом, очень походила на огромную галактику, в ней то и дело яркими огнями звëзд вспыхивали ошеломляющие события и поражающие люди, а потом так же стремительно потухали, не находя в себе сил, а, может, и просто желания существовать дальше.       Гукова вселенная вращалась вокруг него самого, она звалась геоцентрической, так, что даже само солнце ака важнейший фактор еë существования не стояло на месте, круги вокруг горделиво вздëрнувшего нос юноши описывая.       Юнги во всëм этом сиял как-то по-особенному, чëрт, да он весь был особенный, неземной в, кажется, чересчур буквальном смысле. Такой, к которому руки протянуть страшно, ибо тронешь — тут же сгоришь в удушающем пламени.       Однако подобно Птолемею Чон ошибся, как-то резко осознал, что всë больше не походит на странный сериал с его персоной в главной роли. Тот сериал, где окружающие бьются за секунду драгоценного экранного времени рядом с Чоном, взглядами его раздевают, да сладкими речами очаровывают.       Неожиданно вспыло со дна болота мыслей то, что ни одно светило не сдвинется с места ради своей планеты, насколько бы прекрасной та не была. Как бы ни старался Чон, Мин не мог. Лишь одаривал его скудно светом, заставлял мëрзнуть, когда Чон по своей же глупости отходил слишком далеко, а после оставлял в темноте в наказание за то, что мальчонка посмел отвернуться.       А может и не Мин был солнцем, лишь отражал подобно преданной спутнице-Луне приглущëнно яркий свет, холодно и одновременно тепло одаривал им землю, не давая беспокойным точечкам мыслей потухнуть в кромешной тьме.       Кожа у него, кажется, такая же бледная, как и отдалëнный силуэт сияющей Царицы ночи, мягкая, как нежнейшие шелка. На ней особенно сладкими выглядели бледные следы от сильных рук, еë особенно сладко было ласкать устами, в награду получая глухие полустоны.       Чону в такие моменты казалось, что он хотел бы потягаться с самим Навуходоносором II, возвести для обожаемого мужчины что-то сродни огромному Диснеевскосу замку, а может и запереть его там же подобно ценнейшиму сокровищу.       Юнги красивый. Возможно, даже чересчур. Мягкие черты лица, острая линия челюсти, аккуратные губки... Такой красивый мальчик, которого Чону бы так хотелось сделать своим.       У Мина кожа белоснежная — чистейший фарфор. Идеальная фарфоровая кукла, такая хрупкая и драгоценная. Из тех, что на полочку поставить, да лишний раз даже не прикасаться.       Ладонь останавливается на слегка порозовевшей щеке, гладит как-то чересчур нежно, отчаянно.       Чонгук не знает, что хочет вложить в этот жест. Знает, что хочет спрятать Юнги ото всех, таких суровых и грубых, недостойных. Чон хочет убежать далеко далеко, куда угодно, лишь бы за руку улыбающегося ангела держать.       Ах, лишь бы он улыбался...       Непорочное создание, такое светлое и невинное, наверняка сворачивающееся в постели клубочком, а после утыкающееся носиком в подушку.       Чон его по волосам гладит, к себе прижимает, да сам улыбается, когда горячее дыхание на шее чувствует. Юнги, на самом деле, очень ласковый. Как пугливый ëжик свои иголки выставляет, защищается, никого к себе не подпуская. Лëд в его глазах вовсе и не вековой кажется, тает, в блестящие слезинки превращаясь.       Чонгук их не вытирает, лишь продолжает гладить, да к себе прижимать.       А за окном уж совсем темно, лишь звëзды белëсыми точками небосвод буравят. Они складываются причудливыми узорами какого-то нереального лабиринта, в котором хоть вечность петляй — всë бестолку.       — Юнги, — мягкий шëпот разрезает мрак как-то чересчур бережно, оседает крохотными пылинками на локонах самого Мина. — Уже поздно, малыш.       Мужчина в ответ тихо и невнятно мычит, так и не отлипает, пусть и ëрзает немного на крепких бëдрах. Его ладони обвивают неуверенно чужую шею, когда губы сладкий поцелуй с чоновых крадут.       В уголках глаз всë так же влага блестит, а Чонгук клянëтся себе, что больше не позволит юношескому сердцу страдать. Вытирает ласково слезинки, в самый кончик носа целует. А после снова за окно взглядом скользит. Туда, где безразмерная галактика простирается.       Первоначальной страсти нет, нет той злости, что накопил организм после долгого дня. Есть лишь греющее душу тепло, такое близкое и родное, что хочется лишь покрепче к себе прижать, никогда из рук не выпускать счастливую золотую рыбку.       Мягкий поцелуй расцветает на щеке, но Чонгук даже не смотрит. Знает, что минов взор направлен туда же, куда и его. Сплетается с ним где-то далеко прочным узлом, а Чон лишь рад, что хоть где-то они могут быть вместе.       Где-то, но явно не в той реальности, в которой Юнги мягким комком уюта жмëтся к его широкой груди. Не в той, в которой секундная стрелка то и дело ускоряется, а после, пойманная на преступлении, снова возвращает себе привычный ход. Не в той, в которой Чонгук счастлив.       Он вздыхает, снова на драгоценного мальчика смотрит. Хочет рот открыть, произнести заветное, но Мин не даëт. Жмëт указательный пальчик к чужим губам, да слабо улыбается.       Им не нужны слова, тем более такие тоскливые, словно вот они и достигли конца, печального и не несущего в себе ничего, кроме удушающего мрака. Такие резкие, что сердце в дребезги раскалывают.       Чонгук всë же встаëт, пересадив драгоценную ношу обратно на диванчик. Задерживает на нëм взгляд, снова чуть не улыбается чересчур нежно, а потому улыбку в резко опущенных на лицо волосах прячет.       Чонгук походит на вселенского мученника, когда поправляет поблëскивающее серебро в ухе, а Юнги проверяет коротко чужие карманы, потому что уверен, что Чон похитил ненароком его сердце.