Epiphany

Cause nothing matters

when the truth is only obsolete

Имя твоё — пять букв

…солью оседает на губах, горчит на языке. Ты так близко, так непозволительно, голодно смотришь. И я могу думать лишь об одном — как стереть с лица твоего призрак улыбки. Слишком уж доволен собой, капитан. Держу клинок крепко, лезвие замерло в руке, словно послушный пёс, ожидая приказа. Ледяная сталь трогает твою кожу, белую гладь ладони. Впивается глубже, незаметно расходится податливая ткань, изнутри сквозит горячее, алое. Чую запах твоей крови — остро кислит в воздухе, хочется припасть губами к длинной поперечной черте, собрать ртом твой вкус. Познать тебя. Ещё один — новый — шаг к тебе. Когда впервые касаюсь тебя, по-настоящему, не на исходе боя, не мимоходом в узком замковом коридоре — чувствую твой жар. От запястья до локтя точно молнией прошило. До сих пор чувствую твой пульс — на кончиках пальцев искрит, иголки щекотно впиваются под ногти. Во рту суше, чем в клятой пустыне, на языке вертится чёрт знает что. А ты смотришь опять — невозможный, и хочется вцепиться тебе в горло или с губ твоих пить стоны. И чтобы только для нас двоих. Отворачиваюсь поскорее, частый стук моих сапог набатом отдаётся в висках. Сбежал? И плевать. Убил бы на месте, да вот только…

Feel the rage, fill your mind

Giving in to your shadow side

Кругом дым да титанья чёрная, как смоль, кровь — напитала пересохшую землю, смешалась с дождём, растворилась в нём. Густая и жирная грязь, клинки вязнут, и плевать — всё равно проку чуть, все до единого пошли в ход. Только поздно. Истаяли последние клочья тумана, их выжгло солнце. Выжгло все силы, на колени поставило, подчинило, скрутило и выжало как тряпку — до последней капли. Стоишь надо мной, огромный как стена, светлый в лучах — как издёвка, как надежда. В яростной сини глаз — проблеск тебя настоящего. Проклятье и святыня. Мечты твои — на неровной коже нить. Шрамом отпечатаны на твоей ладони, на моём сердце — калёным железом. Мой нож движется вдоль по беззащитному горлу, льнёт к белизне кожи, ещё миг, и я почую знакомую соль на языке. И горечь — сладкую, запретную, привкус твоего отчаяния, твоего доверия, твоей страсти. Всё это у тебя в крови. Хочется ещё ближе, вплавиться, врасти под кожу, течь по твоим венам. Вдох — с надрывом, кадык крупно вздрагивает, ресницы — лёгкая тень на щеках, на виске — прохладная влага. На губах твоих — моё имя.

Blood stained eyes, watch the skies

Every life is deaf

So we all need faith to stay alive

Кровь на моих ладонях — чья, не разобрать. Титаньи туши тают как рыхлый поздний снег, костяные остовы белеют на зелёной траве. Теперь она черна от крови, чьей — не разобрать. Да и какая разница. Командуешь отступать, никто не ропщет, даром удалось спастись хотя бы нам. Ни одной лишней минуты — прыжок плавный, точный, и конь под тобой оживает, и вновь ведёшь за собой. Жалкие остатки — те, кто в рубашке родился, а для застенных крыс — просто безумцы. А ведёт их сам дьявол, одержимый, неистовый, алчущий крови. И только я знаю правду. Во сне ты едва слышно бормочешь. С губ срываются имена. Рваными выдохами-вдохами, точно взмахами крыльев, полнится комната. Только я вижу тебя таким. Беззащитным, словно с тебя кожу наживую содрали — бьёшься на армейских простынях, какие мысли тебя снедают, ответь? Но лучше молчи. Я умею читать по губам. Наваждение. И чем дольше смотрю на тебя, тем сильней хочется его стереть. Встряхнуть, разбудить. Разрушить твой обманчиво крепкий сон. Но я смотрю неотрывно, считаю твои вдохи-выдохи. К утру от меня не останется и тени.

So let mе find the words just to say it

Your mind is a villain

За тобой по пятам тянется дым погребальных костров. Он въелся намертво в кожу, волосы, течёт по венам, пророс в кости. Смешался с землистым чайным запахом, который я приношу с собой. Рука замирает в твоих волосах — гладкие пряди скользят сквозь пальцы жидким золотом. Но закрой глаза, и они обратятся кровью. Густая влага стынет на коже, коркой сжимает сердце. В кабинете воздух нарочно выстужен. Ты всё пытаешься вытравить этот запах — горького пепла, чёрного дыма, скорбного плача. Уж я как никто знаю, каково это, когда смерть навечно с тобой спаяна. Крылья на наших плащах давно уже набрякли — от крови, слёз, несбывшихся надежд. Но тебя не так-то просто сломать. Меня за глаза кличут сорною травой, но на самом деле это ты — как бы не корёжило, как бы не гнуло к земле, ты, вопреки всему, поднимешься. Что там ты нёс про мои крылья, а, Эрвин? Твои собственные невозможно сломать. Иногда я боюсь тебя. Миг, и ты обращаешься чёртовым Богом, и в бою я следую за тобой в пекло. Потому что нет мне иного пути, кроме как бок о бок с тобой, под твоим крылом. И мне не важно от крови ли оно черно, или белеет надеждой.

All of the heat and anxiety that still lines the road

It is all I ever thought I'd live for

Now I know I'm more than all of my scars

Мои губы греют твои шрамы: рваные линии твоей жизни. Белёсыми реками опоясывают твоё тело, напоминая, о чём нельзя забывать. Дыхание застывает на кончиках пальцев — и суток не прошло с тех пор, как тебя притащили, почти бескровного, в лазарет. Убить тебя мало было. Я бы тебе ещё много чего высказал, но вся желчь встала поперёк горла, стоило увидеть тебя. Бледная тень, призрак Командора. Пальцы мои скручивают простыни, до боли вонзаются в жидкий матрас ногти — я бы выгрыз тебя у самого дьявола. Секунды растягиваются до мучительной бесконечности, я забываю как дышать — всё моё дыхание теперь твоё. Бери — губами к губам — пей мою душу, ешь плоть мою — кожа к коже. Вздыхаешь, дрожишь лихорадочно, теснее жмёшься — «Спасибо, Леви». Чёрта с два ты тут сдохнешь!

I'll die fighting

Inside me there's a fire that burns

My life begins

And ends without the faith that we learn Save me from the darkest places

Save me from myself

Свет робко глядит сквозь бреши в окнах — стёкла изрезали мне предплечья, порвали куртку, лацкан намок и отяжелел. Думал, если замедлюсь — упаду, рассыплюсь, истеку кровью. Своя ноша не тянет — стоит Ханджи отвернуться, выпускаю тросы, и залп газа несёт меня прочь. Лишь бы не видеть, как занимается там, на крыше, новая жизнь. Как дети пожирают детей, как чудовище становится человеком. А тебя снова окрестили дьяволом, чтоб им пусто было… Разве дьявол сам себе враг? Тебя до краёв затопило виной и неразбавленной болью — густая и горькая, как дым погребальных костров, как кровь наших друзей, как надежда — корни её глубоки. Сорной травой вросла в твоё сердце, не вытравить. Что мне сделать, Эрвин? Ты молчишь, а я могу лишь слепо шептать тебе свою молитву — глупую, больную, отчаянную. За кровь твою, за нашу кровь платить той же ценой. Нити шрамов сплетаются так тесно — не разорвать. Горечь прощального поцелуя на ледяной коже, газа не осталось вовсе — ухожу пешком. Дождись меня, слышишь?

Will the fight that we once had retreat?

Just a hole where your heart used to be…

I feel alone living in a nightmare

Feel like a dead man walking