Сегодняшняя

— Котёнок, пробираюсь сквозь беспощадный московский траффик. Пожаловался слегка наигранно мужчина. Как-будто это была его самая большая проблема в жизни. Приуменьшать реальные проблемы и преувеличивать придуманные — это была специализация класса тех людей, с которыми он делил трапезу у корыта. — Так у тебя же есть эта хрень… как ее …мигалка. Поставь, проблем не будет. — Мой зубастый, большой и наивный заяц. — Наградил так наградил эпитетами. Но это он любя, она знала. — Так я и с мигалками. Слишком много нас таких стало. Вот еле прорываюсь сквозь пробки, даже с сиреной. — Ну что я тебе могу сказать, сочувствую вашим некрупным бриллиантам. Женщина была тоже в хорошем настроении. — Спасибо, — откликнулся собеседник, ослабив галстук на заднем сидении элитного авто, — сейчас приеду, разожгу камин, достану из погреба вина, опят маринованных, сыра, сальцо вкусное, такое с прожилочками везу с собой, и как сяду, как выдохну, как отдохну. — Эх! — выдохнула в ответ женщина. Сознание словно раздвоилось: часть его улетела в мечтах в Подмосковье к высоким соснам и уютному домику внутри посадки, вторая часть продолжала наблюдать за спортсменами нарезающими лед перед ее глазами. Коньки пели длинными легато на дугах, короткими стаккато на прыжках. А сердце просто пело. От тепла. От счастья. Вернее его предчувствия. «Надо позволить себе быть счастливой». Сказала она сама себе однажды и всё сбылось. Оказывается, насколько приятнее становится жить, когда разрешаешь себе позволить счастье. И вот сейчас, она всерьёз задумалась: «А почему бы и нет? Завтра тренировочный день, камер не будет, на прическу утром ехать не надо, она успеет и в Мегаспорт и в Хрустальный. Всего-лишь придется на полчаса раньше выехать. Ну ладно, учитывая область и популярное направление, на 45 минут плюс на 15 минут опоздает. За это ее никто не съест. Значит решено. Она позволит себе сегодня счастье!» — Ммммм! Ты так вкусно рассказываешь, что я начинаю завидовать, вот бы и мне так… Зашла она с намека. Сейчас она ему расскажет про сюрприз. — Ой, лапа моя, нечему завидовать. Думаешь, я просто так сократил неделю заранее? Сердце… сердце… вот покалывает бродяга…шалит мотор. А еще говорят, мы крысы кабинетные без сердца. Видишь, врут. Есть сердце. — Ой! Воскликнула женщина даже прикрыв рот от испуга. Сердце — это серьезно. — Да, душа моя, — согласился мужчина, — вечный двигатель дряхлеет у старика. Она это неумелое мужское кокетство о возрасте пропустила мимо ушей. Не до этого сейчас. Сердце — это очень, очень, серьезно. — Ты у врача был? — Нет, в понедельник подъеду. — Да ты что! Давай сейчас…я найду, хорошего доктора, он приедет, прямо к тебе, там их целая служба, послушают, посмотрят тебя. Я тоже приеду. Сделаю тебе успокоительный сбор, массаж… — Ой, моя ты красавица! Чем я заслужил, что такая женщина волнуется обо мне? — Довольно и по-доброму рассмеялся мужчина. — Нет, не надо. Не волнуйся, не кипятись. У тебя завтра старты начинаются, не стоит тебе рваться, мотаться туда сюда. Отдохни лучше, выспись. И я отдохну чуть. Тут в тишине, на воздухе. Просто усталость, надо отдохнуть чуть. Она как обычно хотела поспорить, развернуть бурную деятельность по спасению утопающих болящих. Приехать, привезти, любить, лечить. А потом словно схватила себя за руку. Она же сделает только хуже — можно подумать, что когда она приедет к нему, они будут чинно пить травяной чай на веранде. Ага! Да прям! Чем загонит его еще больше. Он, вообще-то, для сердечных болезней еще достаточно молодой мужчина, но сейчас все хвори помолодели — и с инфарктами валятся даже тридцатилетние. А при его-то работе, не дай Бог, ттт… Это тоже фактор риска. Он прав, надо дать ему отдохнуть. И себя тоже не загнать перед стартами. Она еще будет нужна спортсменам. Но ничего, они свое наверстают. В воскресенье после произвольной. Она вечером не поедет в Хрустальный, а в понедельник утром возьмет полувыходной и приедет к послеобеденным залам и вечернему льду. Вот тогда они и расслабятся, отпразднуют. Конечно аккуратно, с оглядкой, но… всё потом. Он прав. — Ты прав. Целую тебя. Угадай куда? Мужчина довольно улыбнулся. — Угадал. — Я в воскресенье к тебе приеду. Или может даже вместе поедем после… — Да… давай… давай ничего пока планировать не будем. До воскресенья еще далеко. Дожить надо. Береги себя. Это были его последние слова. По телефону. На них, как на топливе, она докатила вечернюю тренировку четверга. Берегла себя в пятницу. В субботу к обеду ее начало подёргивать. Он не звонил второй день. Проблема была не в том, что ей не хватало его внимания. И не в желании контролировать своего мужчину. У них были хорошие, теплые, доверительные отношения двух взрослых людей. Двух занятых людей. Двух людей, фактически, обручённых со своей работой. Но. Такого еще не было ни разу. За все время. Ни одного дня, чтобы он ей не позвонил. — Привет, лапа, как ты? Я поздороваться. Если их день не начинался вместе, он всегда звонил. И ото всюду. Был он в стране или за границей — утро всегда начиналось с его звонка. В пятницу, честно говоря, она не сильно беспокоилась. Набрала его сама. Не взял трубку — отправила сообщение. Прочитано. Наверное, как всегда, решает дела. Они его достали и на даче. Даже посокрушалась и решила, когда он перезвонит, поругать бестактность его начальства или подчиненных — это зависит от того, кто его беспокоит. Он расскажет, обязательно расскажет. Так было всегда. С этими всеми веселыми стартами, оргмоментами, еще и вечерней тренировкой, она совсем закрутилась, и не сразу поняла, что не перезвонил. Поздно вечером, уже в машине, зашла в мессенджер. Может уведомление не сработало? Он написал смс, а телефон не оповестил? Да нет. Сообщения не было. И звонка от него тоже. Хотела набрать опять. Но посмотрела вначале на часы, а потом на то, что абонент был в сети два с лишним часа назад. Нет, не будет набирать — человек отдыхает, она его разбудит… у него и так, с этими всеми проблемами повышенная тревожность… нет, не надо. А потом под ложечкой ёкнуло. Она вспомнила их последний разговор. Нееееет! Блин! Не последний. Крайний! Крайний! Еще будут тысячи разговоров. Типун самой себе на язык за такие мысли! Но они уже кружились в голове, показывая такую растяжку, которая даже Камиле не снилась. Сердце бешенно колотилось, фантазия извращалась, подсовывая образы один другого ужаснее — он, жаловавшийся на сердце, один в доме…может ему плохо… может он зовет на помощь, а никто не слышит… Что делать? Что делать? Что делать? Куда бежать? Кому звонить? Так. Стоп! Вдох-выдох! Включаем голову. Если бы с ним что-то случилось — было бы давно в новостях. Или хотя бы в сплетнях. Она сегодня целый день была среди обитателей их серпентария — никто и слова о нем не проронил. Второе. Он был в сети. Значит, тоже выдыхаем. Третье. Дочь. Он перешла на инстаграм-страницу его дочери. Там всё как всегда — дым коромыслом, светская жизнь золотой молодежи. Две свежих вечеринки за вечер. Значит ничего экстраординарного в семье не произошло. Выдыхаем и едем отдыхать. Завтра созвонятся. — Гав! — ответила Мишель обнюхивая обновку. Тео перевернулась, не прерывая сна, на другой бочок и тоже что-то прокомментировала — то ли сон, то ли явь. В субботу она проснулась без будильника. В семь. Внутри колотилось. Тревога. Тремор. Как-то неспокойно было на душе. Сейчас. Сейчас. Пройдет еще немного времени, он как обычно наберет её и успокоит. — Не накручивай себя, Этери, ты и так кудрявая. Показала она язык собственному отражению в зеркале. Пытаясь этим убить внутреннее волнение. Получалось плохо. Поехала в Мегаспорт. Телефон был все время рядом. Несколько раз проверяла, есть ли соединение с наушником. Не отключен ли звук. Но звонка не было. Еще чуть. Еще полчаса. Она даёт себе — и набирает. Спортсмены уже разминались в зале. Вокруг бегали операторы со стэдиками — творится история: на льду Камила Валиева и все остальные. Вот что за судьба у ребенка?! Опять хлопала крыльями, отгоняла, защищала, приводила в тонус, настраивала. Так и пролетело время. Звонок. Гудок. Еще один. Десять. Трубку никто не взял. В мессенджерах время присутствия в сети перестало отображаться. Что-то у нее с настройками? Или это оттого, что его давно не было в онлайне? «Доброе утро. Набери меня, пожалуйста» Не прочитано. Как обожгло. Какая же она дура! Господи, какая дура! В голове выстроилась логическая цепочка: человек жалуется на боли в сердце — едет на дачу — там его, вместо отдыха, целый день достают рабочими вопросами — днем он еще держится, разговаривает с дочерью, поэтому она и не дергается о пропаже отца, а вечером — его этот день доканывает. Ругалась. Злилась на себя. Почему?! Почему она не поехала к нему с утра? К черту корректность и вежливость. К черту! С утра можно было. А сейчас никак. Совсем никак. Уже первая разминка готовится выходить на лед. Надо, чтобы кто-то срочно поехал туда, на дачу, открыл дом, вдруг он там лежит… Надо спешить… Она хорошо помнила ужас в голосе Дианы, когда та вошла домой, а мама уже лежала… Если бы Диша тогда не решила соскочить с вечерней тренировки, пользуясь маминым отсутствием, если бы она не застала свою бабушку днем… не было бы еще этих полгода… Дочь! Точно. Дочь. Она написала ей в социальную сеть. Они с Этери были незнакомы. Лично. Заочно да. Он показывал ее страницу, гордился своей девочкой. Он был хорошим отцом. Блин! Ну почему был? Черт! Есть! Конечно есть! Все будет хорошо — как мантру. Она ей рассказала, что папа жаловался на сердце, что уехал один на дачу, что не отвечает на звонки. Просила приехать к нему срочно. Ответа не было. Этери соединилась с секретарем. Никто не отвечал. Вспомнила, что сегодня выходной — суббота, на рабочем месте никого нет. Позвонила его заместителю. Аккуратно, не сея панику раньше времени, все-таки они не сильно светили свой роман, хотя и не скрывали, спросила у него насчет босса. «Да, — ответил он, — вчера был напряженный день. Шефа не было на месте. Но всё решали по телефону. Сегодня нет, не созванивались» Она попросила его срочно связаться с начальником и передать, что у нее срочный вопрос. Пусть ей перезвонит. Она с трудом вынесла избиение младенцев двумя ее подопечными. Потом Аве-Мария. Потом Даник. Где-то в промежутках между мыслью о светлом и темном, о жизни и смерти, о добре и зле, взгляд упал на белые тюльпаны. Он ей дарил. Именно такие. Охапкой. Она тогда шла счастливо ними размахивая по коридорам Хрустального. Ловила завистливые девчачьи взгляды. Злой Глейхенгауза. Веселящийся от всего этого представления мудрого Дудакова. Всё было так хорошо, понятно, радостно. Она даже в какой-то мере отомстила тому, другому, заставив его злиться, думать о ней. И от этого тоже было хорошо. Белые тюльпаны. Ее чуть не накрыло внутри в КиКе. Больно. Господи, как больно. Ave Maria! Jungfrau mild, Erhöre einer Jungfrau Flehen, Aus diesem Felsen starr und wild Soll mein Gebet zu dir hinwehen. O Jungfrau, sieh der Jungfrau Sorgen, O Mutter, hör ein bittend Kind! Ave Maria! Если бы молитвы помогали! Но ее не слышала ни Святая Мария, ни его дочь, ни он. На связь никто не выходил. Отделавшись от журналистов, перепрыгивая через повинность интервьюироваться, она поехала туда, куда и должна была ехать утром. К нему. И уперлась передним бампером в закрытые ворота и темные глазницы дома с закрытыми ставнями. Тут точно никого не было. Звенящая тишина от сосен смешивалась с саднящей в сердце чернотой окружающего экстерьера. Она села в машину. Бросила голову на руль и зарыдала. Все равно ее никто не слышит. Или слышит? Но уже там сверху… и никогда не скажет больше: «котенок, лапа…» Надо плакать. Осознанно плакать — выйдут слезы, выйдет стресс — это гормоны. Включится голова. И она поймет что и как дальше. А дальше было воскресенье. Утро не утро в жутком стрессе. Она снова звонила ему — и снова гудки, ответа не было. А потом телефон отключили. А потом начали происходить чудеса. Телефон включили. И даже на последнем гудке взяли трубку. Но на ее «Алло» молчали. Помолчали и вновь положили. И опять отключили. «Господи! Спаси и сохрани! Раба Божьего. Даруй жизнь. Здравие. Милосердие. Только, чтобы живой был. Только чтобы живой. Господи, прошу тебя… Господи» И она не понимая зачем начала ему писать. «Дорогой. Хороший мой. Милый. Любимый. Солнце. Радость моя. Пожалуйста… только будь…пожалуйста… Молю тебя. Молюсь за тебя» И телефон зазвонил. Сам. Вызов с его номера. Из трубки раздался раздраженный женский голос: — Женщина! Вы нас всех уже утомили. Неужели непонятно, если человек не отвечает, значит он не хочет с вами общаться. Вы что сегодняшняя? А еще взрослый человек. У нее замерло в груди. Воздух забился где-то под левое ребро и там расползался жгучим пятном. Она на автомате, еще не успев до конца переварить услышанное, спросила: — Он живой? С ним все в порядке? Сердце… На том конце отозвались не дав ей закончить: — Папа просил передать, чтоб вы перестали его преследовать. У вас что совсем нет гордости? Девушка длинным ногтем нажала отбой, комментируя куда-то в сторону: — Больная какая-то. Такого экземпляра еще не было. Её нахер шлют, а она спрашивает, как у него дела. Мир кружился, рисковал упасть, затягивая за собой весь воздух из помещения. Она аккуратно приземлилась на стул. — Дань, принеси мне чаю. Сладкого Закрыла глаза руками и не отводила их от лица. Дышала крупно, глубоко, через раз. — Тебе плохо? Глейхенгауз присел около нее на корточки и пытался заглянуть в лицо. Нет. Ей уже хорошо. Правда. Облегчение. Как гора упала — он живой. А остальное она осмыслит позже. Уже рассеяв жидкую глюкозу по организму, она твёрдо решила завтра поговорить с ним. Это не дело, когда вот так вот. Причем, что именно «вот» и не понятно — может дочь взбунтовалась и решила идти войной против отцовой избранницы. Может ее оболгали. Может… Да все, что угодно может быть. Но…что-то тут не то. Они же так по-доброму попрощались в четверг. Что могло произойти за ночь, чтоб развернуть его отношение на 180 градусов? Кажется, она права в своей первой версии — происки младшего поколения. Они поговорят и сообща решат, как им быть, как решить эту ситуацию. Им надо поговорить. Обязательно. Завтра она поедет в Министерство, благо повод есть, прошедшие и последующие соревнования, открытие катка, они увидятся и все выяснят. До завтра ждать не пришлось. Перед началом произвольной у дев он шел по коридору прямо ей навстречу. Жив, здоров и доволен. — Здравствуйте, Этери Георгиевна. И взгляд мимо. Так смотрят небожители на серую массу вокруг. Вежливо. Но безлико. Ей он ответить шанса не дал. Просто не остановился, а пошел дальше. Поздно вечером, когда сегодняшний день становился завтрашним, она смотрела на осень, сквозь лобовое стекло своего авто. Этери заехала в какой-то парк, остановилась среди тотальной рыжести листвы и сосредоточенно взирала, как кружась в свете фонаря, падают листья оземь. Тонким звуком из ниоткуда рождались мысли. В голове звучал ехидный голос: «Вы что сегодняшняя?» Она сегодняшняя — глупая, наивная, верующая в яркие краски лета и человеческую порядочность. Ей казалось, своей жизнью, достижениями, она заслужила уважительного отношения к себе. Ей казалось. Ей казалось, что при ее положении, при ее статусе так поступить с ней, как поступил он — невозможно. Ей казалось. А оказалось — возможно. С ней поступили, как с девочкой ноунеймом, никем — попользовались и выбросили, не удостоив даже слов объяснения. Почему в союзе двоих решения всегда принимает один? Причин может быть множество: человеку может надоесть в отношениях, он может разлюбить, он может наоборот полюбить кого-то другого. Но решение, решение «не быть» должны принимать двое. Точно так же, как и решение «быть». Она не любила, когда нею играют в тёмную. И особенно, когда решают вместо нее. Этери открыла дверцу авто и вышла на вечерний холод. Прошла, пиная ногами опавшие листья. Еще совсем недавно они были зелены, радостны и полны надежд, что так будет всегда. Осень никого не щадит. Осень всегда проигрывает весне. В первый раз это было обидно и больно. Сейчас уже понятно, что это закон мироздания. Уже даже и привычно. Но, черт возьми, все равно больно! Этери изо всей злости, от досады, пнула кучу осеннего золота. Оно фыркнув, поднялось вверх и стало по одному листу кружась оседать вниз. Законы всемирного тяготения. Кто-то тяготеет к подлости. Кто-то к порядочности. Эта осень уходила ярко. Потому что уходить — это нормально. Никто не вечен в жизни другого. Ненормально — как уходить. Права была девушка — она сегодняшняя. Как эта осень. Сегодняшняя осень. Внешне всё еще в ярких красках. Но скоро опадет листва и оставит только торчащие черные ветки, как оголенные нервы. Потом их накроет холодным безразличием снега. И под конец зимы боль уйдет. Забудется. А впереди будет весна — и всё пойдет на новый цикл.