Бездельник?

Я, лишь начнётся новый день, Хожу, отбрасываю тень, с лицом нахала. Наступит вечер, я опять отправлюсь спать, Чтоб завтра встать, и всё сначала. Все говорят, что надо кем-то мне становиться, А я хотел бы остаться собой. Мне стало трудно теперь просто разозлиться, И я иду, поглощенный толпой. Кино

      Гришка снова проснулся в потёмках. Неясно ему, отчего в комнатке так сумрачно — то ли ещё не рассвело, то ли слякоть накатила, то ли шторы слишком плотно задёрнуты. А может, всё сразу. Гришка уснул в потёмках и проснулся в потёмках.       Встать надо, развести занавески, выглянуть в окно — надо, да не хочется. Ведь всё будет как вчера, и как в день до того, и как неделю или месяц назад. Он снова встанет, заварит себе чёрного чаю и выпьет его с крутым яйцом, потом сделает свою невеликую работу — дел на пару часов. Вроде бы поработал, а вроде бы и не заметно. Предки говорят, что он бездельник — потому и живёт на копейки, ведь если бы хотел, нашёл бы себе работу по уму, такую, как подобает парнишке его возраста — так они говорят. А Гришке неохота. Отцу он повторяет, что ему всё нравится, матушке — что ему так комфортно. И не то чтобы он врёт хоть первому, хоть второй. Гришке и комфортно, и… ни о чём.       Вот так: на зубах хрустнула недосмотренная скорлупка, на язык попала чаинка. Не противно — выплюнул. Вздыхает. Кружку не моет — потом.       Работу сделал, смотрит в монитор — всё хорошо. Обыкновенно. Поиграл словами и сдал слова начальнице.       Гришка не бывает дома месяцами — предки зовут, а его к ним не тянет, потому как там неспокойно. Лезут с советами, переживают, хотят как лучше, а получается как всегда — и только нервы сдают. У всех троих: у Гришки от ненужных напутствий, у родителей от его непреклонной твердолобости. На расстоянии лучше: хотя бы не нужно увиливать в словах и говорить ненужное.       И вот он идёт по улице. Там совсем не слякотно, хотя и пасмурно. Не душно — сентябрьское тепло ненавязчивое и только греет слабо, зато гулять так кстати. Ничего ему не понятно: куда идти, что делать, что наметить на вечер — и так каждый день. Потому и идёт, куда ноги глядят, а когда вечереет, тучи расходятся и закатные лучи накрывают его, как прожектор, Гришка ходит, отбрасывая тень — длинную, как волшебное продолжение собственных длинных ног. Он, наверное, большой нахал, раз ведёт себя так необязательно; он, конечно, об этом думает, к тому же часто. Может, это постоянные увещевания предков так на него влияют, а может, Гришка сам чувствует, что он не на своём месте. А только где оно, место это? И как его найти? Гришка ничего не понимает, и так с ним издавна. С самого детства — сколько себя помнит.       Ему комфортно с самим собой, хотя от подвешенного состояния не по себе, и в таком настроении он живёт уже добрых пятнадцать лет — с тех пор, как начал себя осознавать, становясь подростком. У Гришки было много увлечений, но они все кончались вскорости, а теперь их осталось всего ничего — одно-два, но он о них и не думает как о чём-то важном, потому что кроме них ничего больше и не хочется. Да и то, «хочется» — сильно сказано.       Мозг переполнен сумбуром и бредом, такое у Гришки ощущение. Он, может, и не плыл бы по течению, да внутренних сил так мало, что и потуг никаких делать неохота. Ведь матушка зрит в корень — говорит, что оттого он такой бесхребетный. Она и отец твердят, что в возрасте Гришки уже неприлично быть амёбой, что надо кем-то становиться. А как он станет кем-то, если этого не хочется? Даже если заставит себя поменять свой порядок, это будет полное притворство. Потом и неудовлетворённость начнётся, и не такая, как сейчас. Он знает: сначала будет что-то получаться, а потом он самого себя почувствует чужаком и осознает, что зазря потратил силы. И будет горько. И это «не если бы да кабы», это его твёрдое знание. Ведь он уже пытался…       Так что Гришке только и хочется во всём этом, что остаться собой. Пусть он идёт по своему пути, как по дороге без обозримых обочин — широкой, мягкой, — а хотя бы чувствует себя самим собой. Хотя бы и в такой большой, чудно́й неопределённости.       Может, у Гришки такая участь — быть ненайденным? Ведь не может одно и то же состояние длиться полтора десятка лет и быть неправильным… Такая мысль приходит ему в этот час. Ноги несут его к набережной, а голова плывёт следом, будто сама по себе, и вот, сподобилась на такое открытие. Да только как-то странно на душе от этого открытия…       Толпа остаётся позади, и Гришка, пересёкши набережную площадь, спускается на пристань. Там садится на край и спускает ноги над водой. Смотрит на её спокойную гладь. Вздыхает.       Наверное, такой он и есть. Не бездельник, а перманентно ищущий. И незачем беспокоиться о том, что не удалось изменить за много-много лет. Лучше жить, как живётся, а там — будь что будет.