Тритон

С тех пор, как Гилберт обосновался в новой колонии, его часто принимали за выходца из Арктики, окраска которых максимально близка была к цвету снега и льда. То, что он был очень быстр и проворен, и не имел положенного запаса подкожного жира никого не смущало. Их не смущало даже то, что тритоны в Арктике не водились, только русалиды. Впрочем, разубеждать кого бы то ни было в его планы не входило, ведь от этой ситуации ему перепадало слихвой внимания, прямо как в прежней колонии. Печалило только одно: здесь он не мог выбраться к берегу и остаться незамеченным из-за своего окраса. Остальные в этих краях были блеклые, тёмно-серые, а он — совершенно белый. Ко всему прочему, это мешало охотиться. Да и одного его на охоту не пускали, чтобы не стал чьей-то закуской. На побережье надвигался шторм, да и к тому же — время было к ночи. Двуногие предпочитали не выходить на берег в такое ненастье, так что самое время было порезвиться. Гилберт был недалеко от странных фигур на воде, сцепленных между собой, когда заметил одного двуногого по пояс в воде. Гилберт пригнулся, пытаясь скрыться за камнем, но тот был слишком погружён в себя, чтобы заметить белую тень. Двуногий двигался навстречу природному бедствию, шёл в вглубь моря, и Гилберт принялся с интересом наблюдать за происходящим. Раньше ему не приходилось наблюдать их настолько близко. Впрочем, ничего интересного не происходило. Море волновалось всё сильнее, и совсем скоро двуногий исчез под водой. Гилберт пожал плечами, у двуногих могли быть странные представления о развлечениях. Но тот всё не возвращается, и Гилберт застыл в растерянности. Двуногие ведь были совершенно не приспособлены для быстрого плавания. Без своего снаряжения они не могли уплыть далеко, и он бы заметил. Наверняка бы заметил. Любопытство заставило Гилберта подплыть к тому месту, где он видел двуногого в последний раз. И он действительно нашёлся недалеко от того места, но почему-то не двигался и глаза его были закрыты. Спал, наверное. Хотя, на вкус Гилберта, время и место он выбрал не самое удачное. Гилберт вытащил двуногого на поверхность и потащил за тряпки в сторону самого дальнего островка. Двуногие там не бывали, слишком далеко от берега, да и помимо острых скал и огромных голышей по краю там больше ничего и не было. А вот сам Гилберт там частенько грелся на камнях у самой воды. По правде говоря, ему запрещено было подходить к берегу, и этот дальний остров был границей, которую ему очертили старейшины. Как какому-то мальку. Впрочем, даже малькам время от времени позволяли заплывать дальше, ведь их раскрас не выдавал их за версту. В отличие от его. Гилберт с лёгкостью опрокинул двуногого на камни и принялся его рассматривать, так и не выбравшись из воды. Впрочем, рассматривал он его со смесью восторга и некоторой брезгливости. От этих двуногих была куча неприятностей. Они оставляли после себя горы мусора, захламляли территории у воды, а волны уносили всё это в море, создавая всем морским жителям без исключения массу проблем. Двуногий выглядел обычно. Если бы не его странные подпорки заместо хвоста, вполне сошёл бы за тритона. Но хвоста у него не было. Некоторые охотились на двуногих. Чаще — ради забавы, но бывало, что и питались ими, словно русалиды. Но этого Гилберт не понимал: двуногие, вроде как, сознание имели, даже если им и не пользовались. Верхняя часть тела двуногого Гилберта не особенно интересовала, там они были почти идентичны. Он осмотрел бегло шею, чтобы убедиться, что жабр у двуногих там не было. Приподнял губу, чтобы рассмотреть зубы. Ха! Чем вообще питались эти неудачники? Водорослями? Молюсками? Их зубы явно не годились для настоящей охоты. Гилберт увлечённо принялся стягивать с двуногого тряпки и испустил удивлённый вздох. Их половые органы были расположены снаружи. Кошмар, это же должно было быть ужасно неудобно. Хотя те не выглядели большими, может, почти не доставляли дискомфорта. Гилберт с интересом принялся рассматривать их строение. Под пенисом у двуногого были два непонятных шара. Гилберт осторожно каснулся их кончиком указательного пальцам. Кожа оказалась очень мягкая, нежная. Гилберт в жизни не касался ничего настолько мягкого. Как тупо. Половые органы расположены снаружи, ещё и настолько уязвимы, ничем не защищены. Как эти двуногие вообще выжили, с таким идиотским анатомическим набором? Двуногий зашёлся в хрипе и кашле, из его рта полилась солённая вода. Так вот в чём была проблема! Эти нелепые создания не умели дышать под водой. Впрочем, стоило догадаться, когда не обнаружились жабры. — Ты пытался убить себя? — спросил Гилберт с интересом. На него смотрели так, словно он говорил на тарабарщине. Ох, его действительно не понимали. Какая досада. Двуногий в растерянности оглянулся. Схватил свои мокрые тряпки в руки и принялся одеваться. — Стой! Я забыл рассмотреть эти твои странные конечности, слишком увлёкся половыми органами, — сказал Гилберт возмущённо, хотя это было совершенно бессмысленно, его же всё равно не понимали. Это значило лишь одно: придётся заставить его остаться силой. Гилберт выбрался из воды на камень, сделав упор на руки и двуногий тут же отступил назад, глаза его расширились. Ха! Он принял его за себе подобного, вот почему был так спокоен. Гилберт широко улыбнулся, пытаясь быть дружелюбным, но, кажется, стало только хуже. В глазах напротив отражался суеверный ужас. Гилберту даже стало обидно. У него была восхитительная улыбка. Да, второй ряд зубов только-только начал прорезаться, но совсем скоро они должны были стать такими же красивыми, как и первые, и восхитительно острыми. И их было куда больше, чем у этого неудачника, непонятно как умудрившегося произойти от общего с ним, Гилбертом, предка. Двуногий сделал ещё шаг назад и Гилберт соскользнул с камня обратно в воду, обиженно выпячив нижнюю губу. — Вот придурок, — обиженно проворчал он. Нужен был план. Гилберт опустился под воду. Отсутствовал он не долго, но у камней двуногого не оказалось. Он обплыл островок и нашёл того с другой стороны. Тот сидел сгорбившись на отдалённом камне закрыв лицо руками. Наверное, это был плохой знак, но… он ведь не уплыл! Это наверняка что-то значило. Гилберт ладонью высек из водной поверхности брызги, чтобы наверняка привлечь внимание. Выложил на голыше парочку замысловатых раковин и истрицу с двумя жемчужинами внутри. Поговаривали, что двуногие были в восторге от этого всего, даже спускались на самое дно, чтобы приобрести подобное. Может, после такого подношения двуногий поймёт, что он не собирается его есть? Нет, он, конечно, мог бы, но совершенно точно не станет. Двуногий явно выглядел удивлённым, даже брови его приподнялись. Гилберт улыбнулся ему одними губами, наученный прошлым опытом, а после забрался на гладкий камень. Очень медленно, чтобы не спугнуть. Двуногий продолжал сидеть в отдалении, так и не шелохнувшись, и Гилберт со вздохом разочарования перевернулся на живот. Это ничего, если надо было ждать, ему всё равно хотелось погреться на солнце. Он ведь для этого сюда и приходил — погреться, а двуногий, это так, забавное приключение, которое он нашёл по пути. Жаль только, что его нельзя было оставить, даже если очень хотелось. Двуногий поднялся наконец со своего места, сделал осторожный шаг в его сторону и Гилберт с трудом заставил себя лежать смирно и наблюдать за ним из-под полуопущенных век. Когда двуногий присел рядом, Гилберт медленно повёл рукой в сторону его странных конечностей, осторожно их коснулся. Они были такие странные, и выглядели совершенно неестественными. А на конце, это, наверное, были пальцы, прямо как на руках, только короткие и совершенно бессмысленные, ими же нельзя было ничего схватить. Природа явно поиздевалась над этим видом. Гилберт каснулся пальцев снизу и двуногий засмеялся, отдёрнул конечность. Странная реакция. Ему было весело от того, что его касались? Тогда было ясно, почему они закрывали тело. Сложно, наверное, было жить, когда хотелось хохотать от любого прикосновения. Захотелось тут же проверить теорию, и Гилберт повёл по внутренней части ноги вверх, с интересом вглядываясь в лицо двуногого. Но тот почему-то не хохотал. Лицо его делалось с каждой секундой всё более несчастным. Наверное, от того, что ноги были укутаны в эту странную тряпку. Наверное, её надо было всё-таки снять, для чистоты эксперимента. Но стоило коснуться её края у поясницы, двуногий посмотрел на него совершенно затравленным взглядом. Какая-то бессмыслица. Смех — это же было хорошо, нет? Так почему он выглядел таким несчастным? Гилберт потянулся к дурацкой тряпке снова, и эта попытка окончилась куда большим успехом. Он фыркнул, осознав причину странного поведения: когда двуногий был без сознания, его пенис был куда меньше в размерах. Тот хотел спариваться, находил его подходящим для этого партнёром, и, кажется, был совершенно разбит этим открытием. Гилберт с интересом принялся рассматривать лицо напротив. Совершенно обычное, ничего примечательного помимо глаз. Они были совершенно незнакомого ему цвета. Цвет одонталии был, наверное, самым приближённым к нему из тех, что были Гилберту знакомы. В общем, это лицо было вполне симпатичным, когда на нём не было горестно изломанных бровей и опущенных уголков губ. И раз уж двуногий тоже находил его достаточно привлекательным… Тритоны и русалиды, как могло показаться, не принадлежали к одному виду, хотя бывало, давали здоровое потомство. Да и большую часть времени они враждовали между собой. Гилберт не знал, как обстояли дела у русалид, но представители его вида — тритоны, были довольно изобретательны, когда дело касалось размножения. Они взаимно оплодотворяли друг друга, выполняя одновременно и роль самки, и самца, чтобы внести равноценный вклад. И не то, чтобы они занимались этим только ради продолжения рода. В воде было сложно спариваться, не было обо что опереться, так что тритоны всегда занимались этим на суше. Но раньше Гилберту не приходилось… Возможно, двуногий имел в этом больше опыта? Гилберт коснулся запястья двуногого, повёл его рукой по своей груди, вниз, к пупку, и ещё ниже, к пока ещё сокрытой щели. Щелей у Гилберта было две, как и у любого тритона, но нижняя им точно не пригодится. Судя по половым органам двуногого, для его вида был характерен половой диморфизм, а значит они не смогут одновременно оказаться друг в друге. Это было печально, но всё равно не достаточно, чтобы отбросить желание попробовать. Гилберт провёл его пальцами по длине всей щели, погрузил их в себя, и с губ его сорвался тихий стон. Он ведь был не против, куда уж очевиднее, тут и понимать друг друга было не обязательно, но двуногий смотрел в сторону. Это было совершенно..! Гилберт тут же вскипел от злости и обиды, оттолкнул чужую руку. — Придурок, — бросил он беспомощно, так и не поняв, к кому из них двоих это относилось в большей мере. После такого позора хотелось уплыть как можно дальше от этого проклятого места. Он предложил себя, впервые действительно желая попробовать, а его отвергли. И кто отверг! Какой-то двуногий, чья жизнь наверняка была настолько жалкой, что прошлой ночью он собирался умереть. Это было совершенно унизительно. Гилберт хотел было ринуться в сторону моря, но двуногий схватил его за руку. Конечно, тот не смог бы его удержать. Реши Гилберт вернуться в море, двуногий оказался бы в воде вместе с ним. Может, так и следовало поступить. Следовало вообще не вытаскивать того из воды. Это было ошибкой, ужасной ошибкой. К тому же, он только отсрочил неизбежное, ведь отпустить живым теперь не имел права. Не после того, как тот увидел его и растреплет об этом. Двуногий заговорил на своём странном тягучем языке. Слова Гилберту были совершенно не знакомы, но интонация и без того говорила о многом. Наверняка, двуногий говорил о том, что идиот и сожалеет о том, что поставил его в дурацкое положение. Во всяком случае, Гилберту хотелось в это верить. Когда лица коснулись тёплые ладони, а лицо с глазами цвета одонталии приблизилось к его собственному, Гилберт нервно дёрнулся. Что двуногий собирался делать? Это был какой-то способ принести извинения? Дурацкий способ. У них было принято дарить подарки, а не смотреть с печалью друг другу в глаза. Прочем, когда двуногий коснулся его губ своими, Гилберт решил, что стоит пересмотреть своё отношение к подобному способу приносить извинения. Было довольно волнительно и местами очень приятно. Гилберт даже попытался прикусить чужую губу в ответ, но тут же раздалось досадливое шипение. Двуногий отстранился, облизал кровоточащую губу и Гилберт виновато потупил взгляд. Кто бы мог продумать, что его восхитительные зубы могли помешать принять настолько приятные извинения. Впрочем, двуногий, кажется, не считал это помехой для того, чтобы продолжить приносить извинения, и Гилберт, осторожно подцепив его губу зубами, мысленно хохотнул. Будь на его месте одна из русалид, двуногого бы ждал неприятный сюрприз. Те, словно акулы, дурели, стоило почуять кровь, и были куда агрессивнее и опаснее тритонов, пусть и уступали им в размерах. Когда-то двуногие охотились на них ради наживы, и даже использовали для утех, если они попадались им в сети и, кажется, это оставило на них куда более глубокий отпечаток, чем они были готовы признать. Принимать извинения Гилберту нравилось, и двуногому это явно доставляло не меньше удовольствия. Тряпка на нём теперь топорщилась слишком уж явно. Гилберт с интересом потянул её вниз, желая сравнивать с тем, что он видел раннее. Что ж, вид у пениса двуногого был внушительный, но это не должно было стать проблемой. Гилберт снова взял двуногого за руку, повёл ею в сторону щели. Он был готов откусить двуногому голову, если тот снова поведёт себя как идиот, всё равно он ею не пользовался. Двуногий, словно прочитав его мысли, осторожно проник в него пальцами — голова на плечах ему явно была нужна, повторно совершить ту же глупость он не решился, — и Гилберт коротко застонал. Пальцы толкнулись глужбе, огладили изнутри и стоило больших усилий не рухнуть грудью на двуногого от охватившей всё тело слабости. Гилберт растянулся пластом на камне, нетерпеливо дёрнул хвостом, выбивая им тучу брызг. Грудь его часто-часто вздымалась, словно после межконтинетального заплыва. — Если ты ничего не сделаешь, я тебя сожру, и ни одной костью не подавлюсь, — сказал Гилберт со всей нежностью, на которую был способен. Конечно, двуногий ориентировался только по его интонации, но всё равно было приятно произнести это вслух. Да, он совершенно точно раньше отказывался есть этих существ, имеющих с ними по какой-то нелепой причине общего предка, но раньше ведь он и не планировал спариваться с одним из них, так что кто знал, чем всё могло обернуться в итоге. Двуногий тоже дышал загнанно, взгляд у него был словно затуманенный, но всё же склонился над ним. Коснулся его губ своими, скользнул ими по щеке, а после поднялся на ноги, чтобы избавиться от тряпья. Гилберт снова влупил хвостом по воде от нетерпения. И зачем только было носить это тряпьё? Столько времени потраченного впустую. Двуногий, совершенно обнажённый, замер над ним, явно раздумывая, как ему встать поудобнее. Уголок его губ дёрнулся. Наверное, это был намёк на улыбку. Он опустился наконец вниз, зажав между своих ног хвост, чуть ниже брюшного плавника. Проникновение было неожиданно приятным, а последовавшие короткие толчки доставляли невероятное удовольствие. Гилберт стонал каждый раз, когда двуногий погружался в него не в силах сдержаться. Как глупо было не сделать этого раньше. Даже если бы это привело к появлению потомства, его, Гилберта, ждало бы перед этим восемнадцать месяцев нескончаемого удовольствия. Впрочем, стоило двуногому попытаться проникнуть в него на всю длину, и он тут же зашипел, обнажая острые зубы, с силой ударил по воде хвостом. Размером двуногий обладал явно большим, чем он мог в себя принять. Тот зашептал что-то извиняющееся на своём тарабарском, прижался губами к боку, чуть выше жабр, а после осторожно толкнулся в него снова, сбивая этим дыхание. Удовольствие снова затопило сознание, ничего помимо него больше не имело значение. Движения были выверенные, больше двуногий не пытался погрузиться в него глубже положенного. Целый мир сузился до камня, на котором Гилберт был распластан. Остались только стоны, тяжёлое дыхание двуногого да влажный звук, с которым тот погружался в него снова и снова. У Гилберта не было представления, как долго это продолжалось, но хотелось, чтобы двуногий не останавливался всю оставшуюся вечность. И, когда показалось, что лучше уже быть не может, толчки участились, и его прошибло током. Удовольствие было такой силы, что Гилберт полностью утратил над собой контроль. Хвостовой плавник, явно заживший собственной жизнью, вспенил воду, а на кладком камне остались борозды, так сильно Гилберт в него вцепился. Было чудом, что двуногий не пострадал. Двуногому в голову явно пришла та же мысль. Тот смотрел на оставшиеся на камне борозды округлившимися глазами, кажется, только сейчас осознавая чем всё могло для него обернуться. Ощущение, что не стоит встречаться с двуногим взглядом, было совершенно глупым, нелогичным, но такой силы, что Гилберт тут же ему последовал, кинулся в море. Он уходил всё дальше на глубину, распугивая косяки рыб, пока о потёкшем по хвосту белом вязком семени не осталось и напоминания, и только оказавшись в кромешной тьме Гилберт остановился. Подобным ему не было места на такой глубине, здесь дышалось с огромным трудом, но и там, наверху, вдохнуть воздух полной грудью не получалось. Из-за какого-то нелепого двуногого идиота, даже не стоившего его внимания. Гилберт тряхнул головой и понуро поплыл в сторону своей колонии. Впрочем, чем дольше он плыл, тем глупее ему казалась причина, по которой он бросился сломя голову в глубокие воды, рискуя стать чьей-нибудь закуской. Он испугался того, что двуногий принял его за чудовище? Какая глупость и нелепость. Он был представителем самого развитого вида под водой, невероятно сильным, с хорошими рефлексами, развитой мускулатурой и ударом хвоста мог оглушить здоровенный косяк рыб, но это не делало его чудовищем. Таковыми его могли считать только те, кому следовало стать частью его рациона. Но и это тоже не делало его чудовищем. Всем нужно было питаться, чтобы жить, и тритоны не были исключением. Впрочем, кое-что действительно должно было сделать его чудовищем. Он должен был вернуться и оборвать жизнь того двуногого. Узнавшего о существовании разумного вида в море только по тому, что ему, Гилберту, невыносимо хотелось взглянуть на неизвестных существ, которым были даны природой две странные подпорки вместо восхитительного хвостового плавника.