Те, кому наплевать

— У новых книг запах, как у грецких орехов, — я склонилась над только что вынутом из липких объятий полиэтилена графическом романе. Запах был навязчивым, и от него начинала кружиться голова. Пока что я просто разглядывала картинки с очень тонкой, оригинальной рисовкой. — Нравится? — Аня ела пирожное, следя за моей реакцией на подарок. Мы сидели в уличном круглосуточном кафе. Было всего-то семь утра, речной бриз вплетал капельки воды в рисунок на моем цветастом сарафане, а твои ярко-алые на тот момент волосы стали еще более вкусного цвета от влаги. Ты пила каркаде, а я — кофе. Почему так рано? Аня объяснила это так: «Чем раньше мы начнем, тем больше успеем! Будем лопать маленьким детям воздушные шарики и разрубать самурайскими мечами в воздухе летящий букет невесты!» Не ломайте голову о причине — все равно не догадаетесь, мои воображаемые слушатели. У меня день рождения. — Да, очень. Это был комикс Жюли Маро — «Синий — самый теплый цвет»**. Я слышала о нем, но не думала, что он окажется у меня в руках. В нем было что-то… — Я подумала, что это будет символично. Помнишь мой цвет волос, когда мы впервые встретились — тот же, только чуть темнее? Как забыть. — Классный. — Неудивительно, это же я выбирала! — Ты сама скромность. — А то! — ты повернулась в сторону воды. — Мое тело — клетка. Вот бы выпустить из себя птицу и полететь в сторону горизонта. Или ураган. Ломать то, что и так разрушено. Разбрасывать все на своем пути, красть зонтики, затягивая их в вышину, сбивать все на своем пути. Клетка, — промолвила Аня, и огонек, еще секунду назад пылающий в ее глазах, потух, издав только тихое пш-ш. Ты задумалась о чем-то. — Потанцуем? — немного погодя, спросила ты. — А музыка? — Она звучит в наших душах. Ты стала кататься взад-вперед и вокруг меня, динамично и красиво двигая руками, плечами. Бармен заметил это и решил помочь — включил солнечную, даже знойную песню, заливающую звучанием духовых — то ли саксофона, то ли трубы — все тело. Было похоже на дикие шаманские пляски на раскаленных углях. Казалось, что моя кожа искрашена соком разных фруктов, измазана сажей, а ноги босы, что вокруг не искусственные пальмы со странным химическим запахом, а дышащая жизнью природа. — Я забыла деньги, — тихо сказала ты. — Что? — музыка чрезмерно громкая. — Нам нечем расплатиться, — ты продолжала махать руками и улыбаться. А я вот нет. Мы ели что-то очень вкусное и, скорее всего, дорогое. — Ты не взяла деньги? — я покачала головой. — Ну, тогда… ВАЛИМ! — ты поехала со скоростью мопеда прочь отсюда, а я побежала следом, прихватив книгу. Бармен продолжал наслаждаться музыкой, а официантка погналась за нами, но мы завернули в какой-то узкий переулок, и она пробежала мимо. Переведя дыхание, мы посмотрели друг на друга и громко рассмеялись. Вот черт! Да я же уголовник! — Ладно, поехали отсюда, — сказала ты, высматривая известное лишь тебе и черту направление. Уверена, вы с ним на короткой ноге. В твоих насыщенных ализариновых волосах играли лучи солнца, обращая их в языки пламени. Мы прошли около домов, расстояние между которыми еле позволяло втиснуться твоей коляске. Почему-то я говорю «коляска», а не «инвалидное кресло». Мы болтали. Не разговаривали, а именно болтали. Ни о чем и обо всем. Я рассказала, как однажды забыла штаны в гостях и вышла на улицу в одних колготках и рубашке. Стоя на остановке, я подумала: «Что-то не так…» — и благополучно села в автобус. Ты рассказала о том, как к тебе подошел однажды какой-то сектант с бородкой а-ля Свидетель Иеговы, и ты, начав ему заливать, что такая бородка уже не фонтан, нарисовала на своем подбородке «идеальную» щетину. Парень, естественно, слинял, но ты утверждала, что видела его потом с бородой по твоему образцу. Зачем рыдать и переживать, если этот мир уже катится в тартарары? И если я окажусь в аду, то, думаю, мы сможем продолжить там наше с тобой общение. Ты одета во все черное, глаза густо подведены угольным карандашом, огонь пляшет в запутанных волосах. Из облика выбивается одна деталь — коралловые бусы, обмотанные несколько раз вокруг запястья. Они бы с легкостью подошли нежной и милой девушке, но носила их ты, больше похожая на взрывоопасного феникса. — Откуда они? — не выдержала я. — Брат подарил в очень трудный момент моей жизни. Они всегда со мной как оберег. — Я не видела их раньше. — Обычно ношу под одеждой. Мы материальные точки. От нас ничего не остается на свете, кроме бесцветной траектории полета. Зачем мы здесь? Затем ли я существую, чтобы смотреть на тебя? Нет, все гораздо шире. Но насколько?.. — Жалкий слабак! — я очнулась от твоего выкрика в сторону побирающегося мужчины лет сорока-сорока пяти, он сидел у входа в метро на холодной земле, у него не было одной ноги и пальцев на правой руке. На груди висела картонка с просьбой «подать» и кучей ошибок. Меня часто берет жалость, и я кидаю немного мелочи, надеясь, что ее не спустят на водку. Ты с нескрываемой злобой смотришь в его глаза. Люди оглядываются. — Нестыдно, а?! У тебя есть одна работающая нога, а у меня — ни одной! При всем этом я не клянчу деньги у людей, зарабатывающих их кровью и потом, после тратя все это на бухло! Какого хрена?! — Дамочка, замолчите, тут интеллигентным людям надоело слушать ваш ор. Развелось малолеток неблагодарных, поди еще беспризорница чертова,— встряла тучная тетка в засаленной шубе. Маленькие грязно-пепельные глазки-бусинки на дутом лице выглядели настолько мерзко, что меня замутило. — Это я-то дамочка?! — твои щеки загорелись ярче, чем алеющий ежик на голове. Я схватила тебя под руку и повела отсюда, пока не было поздно. Ты не сопротивлялась, но все равно плюнула напоследок: «Тряпка! Инвалиды моральные, чтоб вы все…»

***

Я живу в ту эпоху, Когда тьма называется светом. И хотя язык мой мертв, Голова по-прежнему полна образов.***

— Какого фига? Ты что там учудила? Я не понимаю тебя, — я отвела тебя в сторону и сейчас тыкала по кнопкам кофе-автомата, пока ты сидела с каменным лицом. — Меня задели. — Тебя никто не трогал! — Я младше того мужика раза в два минимум, но карабкаюсь, живу, а эта тварь сидит, строит из себя раненного олененка, провонявшего перегаром. Отвратно. — С женщиной-то зачем сцепилась? Дура же она! — Она не дура, а психопатка. Не женщина, а баба. Задела. — Как задела? — ВОТ ТАК. Беспризорница малолетняя! А она знает, что это такое — жить в детском доме? А она знает, что это такое, когда у тебя погибают родители? Когда твой брат вместо того, чтобы устроить свою жизнь, тащит тебя на своем горбу? Когда страшно признать то, что ты — аппендикс общества? Тело мое — тюрьма. Я даже не могу с тобой потанцевать нормально, не могу почувствовать горячий песок ногами, не могу пробежаться по траве. Не могу преодолеть пару ступенек без помощи. Не могу быть полноценной. Сегодня должно было быть все не так. Извини, я все испортила. Опять песенки про девочку-инвалида. Меня саму уже выворачивает от этого. Не надо задавать мне лишних вопросов, ладно? — Хорошо. — Ол, проехали, не бери в голову, окей? — Хорошо. — Ол, давай ограбим банк? Хочешь? Или гастроном? Я слышала, вечером на площади будет парад зомби. Сходим, пожрем мозги, невнятно покряхтим, как истинные зомбари, а? — я улыбнулась краем рта. Просто улыбнулась. — Хочу. _______________________________________________________________ * такое же название было у одного из моих любимых стихотворений авторства Ученой кошки ** Повествование ведется немного в будущем весна-лето 2014, комикс вышел в начале ноября этого года. Очень красивый, купила сегодня утром. *** кусочек песни "My body is a cage" (http://www.amalgama-lab.com/songs/a/arcade_fire/my_body_is_a_cage.html)