Кассиопея

Асфальт под ногами в маленьких трещинах. Они путаются между собой, завязываются в морские узлы, расчерчивают собственные карты, рисуют витиеватые узоры и стремятся вглубь. Иногда мне кажется, что они вот-вот пустят корни, и однажды на свете появится дерево, сотканное из упущенного времени, тяжелых шагов, мелкого мусора и затоптанных по утрам мыслей. Веду по этим длинным кривым линиям носком чёрных кед, исследую артхаус природы. Наверное, только в ней я способен увидеть подлинное искусство, не изуродованное пошлостью мыслей и грязными желаниями повседневности. Игнорирую капающую на ее творения кровь из носа и лёгкое покалывание в левой руке. Там на костяшках мои личные трещины, собственное современное искусство, созданное нервной системой не лучшего качества, тяжелым днем и задушенным желанием убиться об первую попавшуюся стену. Бывают иногда плохие дни. Иногда недели, месяцы, годы. Жизни. Бывает всякое. Это единственное, в чем я удостоверился. Сегодня убиться не вышло. Не хватило смелости. Видимо, в моей чаше еще недостаточно вязкой печали с крошкой отчаяния, еще есть немного места до краев. Поэтому пока вместо разбитой об кирпичную стену головы — разбитые костяшки и лопнувшая кожа на них. Да и хотелось ли вообще? Сейчас думаю, что нет, но часом ранее я был чуть более эмоционален. Себе объяснить свое поведение получается не всегда, а объяснять другим я даже не пытаюсь. Некая попытка выместить агрессию собственную и агрессию мира сего, причиняя себе боль. Становится ли легче? Отчасти. На мгновение. Когда ощущаю боль, сковывающую дух, и когда моя нервная система пытается послать больному мозгу импульс по типу: «Эй, дорогой, давай закругляйся», — я ненадолго представляю, что просто жив, а не «жив и полон ненависти к миру и самому себе». Сегодня принесу домой букет из синяков и ссадин. Теперь повреждён не только внутри, но и снаружи. Будь я романтиком и фантазером, придумал бы метафору, мол, это мои внутренние избиения переходят на новый уровень и проявляются в виде синяков и лопнувшей кожи на костяшках. Но моя проза скупа, а я иногда делаю то, что другой адекватный человек бы не стал. Редко. Очень редко. Но весьма метко. В этом мире никто не поможет, а справляться с самим с собой и суровой реальностью как-то надо. Каждый делает это по-разному: пьет, курит, употребляет, переедает, режется. И у меня совсем нет желания осуждать кого-либо за это. Кровь кляксами падает на асфальт, я представляю, что это авторское дополнение. Мне и кисти не нужны, чтобы почувствовать себя мастером неподвластного мне искусства — все выходит само собой. Благодаря несбывшемуся желанию со стеной и накопленному напряжению, мои слабые сосуды решили полопаться и блеснуть кровавым зрелищем. Теперь на костяшках запекшиеся темно-алые бутоны рваных роз, а из носа новые краски на пару оттенков светлее, чем на руке. Неприятно, но зато теперь чуть больше цвета на неровном полотне из трещин и путаницы. Если бы ночь можно было обозвать другим словом, я бы всегда называл её «домом». Во-первых, я спрятан от мира и глаз, полностью сливаюсь с каждым оттенком черного. Эта повелительница луны и звёздного покрывала идеально меня прячет. Во-вторых, одиночество и тишина — все, что мне нужно, чтобы прийти в себя, услышать и увидеть то, на что закрывал глаза целый день, и ощутить всю боль пережитых часов. Пропустить ее через себя и через несколько минут личных мучений вдохнуть воздух спящих дворов, и понять, что стало немного легче. Чем не дом? Даже больше. Единственное время суток, в которое я хотя бы на жалкое мгновение могу уловить сущность того, кто я есть. Она, конечно же, ускользает от меня почти сразу, но я чувствую её несколько секунд, несколько ужасно быстрых, но дорогих секунд, которые дарит мне только ночь. День безжалостно отбирает их у меня, закидывая шумом людских мыслей и их взглядами, которые способны меня раздавить. Тёплый ветер в лицо — тяжёлый вздох. Я здесь. Снова. Пережил эти десять часов каторги, или, как принято говорить, «рабочего времени», и даже остался жив. Закроем глаза на то, что радости от второго факта не так уж и много. Ведь вернуться обратно рано или поздно все-таки придется. Для непредсказуемого и хитрого октября плюс двенадцать почти в самом конце месяца — одно из его базовых умений. Сегодня плюс двенадцать, завтра минус шесть. Классика. Но я все ещё в сегодняшнем вечере, иду, расстегнув кожаную куртку и пустив под лёгкую футболку тёплый ветер, не думаю, а собираю трещины. Мысли прочь, шум изгоняю, вместо него пропускаю тишину. Остро нуждаюсь в отдыхе от самого себя. Пытаюсь остановить кровь салфеткой, найденной в заднем кармане джинсов. Вроде бы получается неплохо. Плетусь по тропинкам, по маленьким узлам и волнам линий. Неважно куда. Чем дальше от ненужных мест — тем крепче дух и больше пустого пространства в голове. Без мыслей, но с тяжестью где-то в солнечном сплетении, которая тянет вниз, иду к причалу. Настроение на сегодняшний вечер: заполнить долгожданную пустоту депрессивной хтонью. По-другому у меня никогда не выходит. Я все равно позову своих демонов обратно. Процесс уже запущен, и у меня нет сил ему сопротивляться. И лучше всего разрушать себя получается у воды. Быстро осознаешь свою никчемность. По пути очень ярко представляю, как укладываюсь на трещины, как они становятся мной, а я — ими. Чувствую фантомную сырость меж пальцев, слышу гром за девятиэтажками. Усталость подкрадывается из-за угла, обнимает со спины так сильно, что кажется, еще секунда, и ты умрешь или уснешь вечным сном прямо под этими фонарями. Из напряжённого тела одновременно достали тысячи игл, которые впивались в каждую клеточку, глубже и глубже с каждым часом, давили, изнуряли, выводили из себя. Но день закончился, иглы прощаются со мной до завтра, и им совсем неинтересно, что я не фанат подобных процедур. У них все по расписанию: впиваться, утомлять, выводить из себя. Я не заметил, как вышел на людную улицу. Да ладно, когда же вы все уляжетесь? Теперь под рекламными вывесками, ярким светом фар и экранами телефонов спрятаться будет сложно. Бросаю взгляд на небо. Очень быстро. Потому что в обществе не принято смотреть выше, только вниз. Не вижу круглолицую, укрытую россыпью кратеров — даже она спряталась за первым попавшимся облаком. Предательница. Одной рукой держу салфетку, другой — копаюсь в карманах в поисках наушников, пытаюсь балансировать, чтобы с плеча не спал рюкзак. Мелодия этой улицы совсем не в моём вкусе, поэтому я заткну уши чем-то своим. Travis Scott — Highest in the room. Мимо меня, за мной, передо мной только люди. Их взгляды цепляются за меня нехотя, потому что человек с салфеткой у носа так или иначе, выделяется, выходит за рамки нормы, в которой все с уставшим лицами, глазами, полными злобы и равнодушия, носом, опущенным вниз, желают, как можно быстрее, добраться до дома. Отключиться на, дай бог, семь часов, и снова проснуться на работу. Моя жизнь от их ничем не отличается, все мы здесь заложники неудачных обстоятельств или поспешных решений, живущие с постоянной апатией и где-то на границах безумия и других психических заболеваний. Однако никто не пытается что-то изменить. И я в том числе. Не думаю, что в моих глазах сейчас меньше неприязни, чем в глазах той дамочки в красном пальто, которая всем своим видом пыталась показать мне, что я здесь явно лишний. Столько внимания из-за салфетки? Или из-за кед и кожанки в конце октября? Может быть, ей просто не понравилось моё лицо? Здесь я бы её понял, оно мне тоже не нравится. Причин придраться много. Но одно я знаю точно: мне среди людей некомфортно, а им не в радость по пути домой увидеть меня. Надо как-то спасать ситуацию. Помочь и мне, и им избавиться от лишнего дискомфорта. Пытаюсь сообразить, как добраться до причала, попутно заглядывая в лица прохожих, вновь пытаюсь в них что-то отыскать. Ухватиться за кого-то. За что-то. Я постоянно кого-то ищу, особенно если попадаю в людные места. Когда гуляю ночью по пустым улицам ищу в тени деревьев, среди толпы пытаюсь рассмотреть того, кого никто не видит. У меня глаза полны надежды, когда они едва уловимо скользят по тротуарам, автобусам, окнам. Везде пытаются найти черты, что нарисованы в голове. Портрет чувств человека, которого я никогда прежде не видел. А точно ли это человек? По воспоминаниям — да, по ощущениям — совсем наоборот. «Я перед сном смотрю в окно не больше часа. Ищу тебя. Ищу давно». И если меня вдруг вовлекли в разговор, я отвлекаюсь каждую секунду, потому что пытаюсь рассмотреть все вокруг. А потом часто слышу упреки из-за своей рассеянности, невнимательности. У меня сердце бьется быстрее и громче, когда чувствует Его присутствие рядом. Но почему глазам Его не видно? Может, Он где-то прячется от меня. Может быть, я пытаюсь отыскать самого себя? Мне беспокойно. Ведь я не знаю, кого ищу. Но мне кажется, что Он меня поймёт. Он должен меня понять. Я так чувствую. Кем бы Он ни был. Новым мной или кем-то другим. Кажется, что Он покажется мне до боли знакомым, и я при встрече сразу Его узнаю, потому что иначе и быть не может. А может быть, я увижу Его в своих глазах, когда однажды буду проходить мимо пестрых витрин. Я чувствую, что мы связаны, даже если никогда не виделись и не обменивались парочкой фраз. Я ищу Его давно, иду против своей природы. Возможно, Он совсем не здесь, а ждет меня там, где я буду однажды. Но наша встреча неизбежно произойдёт, об этом кричит мое сердце. Возвращаюсь в реальность. Ни одних добрых глаз. Нет того, кого я ищу. А на рекламных щитах широкие улыбки, лишённые живых эмоций, зато наполненные блеском виниров. Разочаровано улыбаюсь своим мыслям о лицемерии мира. Когда же это все кончится? Won't cross my heart, don't wanna die Keep the pistol on my side. Кант писал, что «страдание — это стимул для нашей деятельности, и, прежде всего, в нем мы чувствуем нашу жизнь; без него наступило бы состояние безжизненности». Интересно, сколько из тех, кого я увидел на той улице, думают также? На вряд ли кто-то из них впал в состояние безжизненности, у каждого на лбу написано, что живет он или она насыщенной жизнью, полной страданий. Но разве постоянное страдание — стимул деятельности? Разве ежедневное растрачивание энергии на то, что ты не любишь, но с чем вынужден мириться из-за тысячи и одного обстоятельства — это то, в чем порождается желание жить? Выходит, весь период от рождения до смерти — это страдание, с которым мы вынуждены мириться, чтобы чувствовать, что мы движемся, а не инертно существуем. Если это правда так, я бы первым впал в состояние безжизненности. Жить, чтобы страдать. Страдать, чтобы жить. Я не гений философии, но подобные конструкции меня напрягают. Особенно, когда пытаешься бороться, чтобы выбраться из дерьма, в которое тебя каким-то образом занесло, а единственное, что у тебя выходит — это зарыться в нем ещё больше. «Как мне жить?» — Страдая. Растрачивая нелепые мгновения на то, что всем сердцем ненавидишь, и закрывая глаза на свои мечты. Как и все. Двигаться по течению. Оно всех уносит в одно болото. А в нем мечты уже иные. О скорейшем дне смерти, например. Чтобы уже перейти в состояние безжизненности и забыть об этом кошмаре, названным громким словом «жизнь». За моей спиной теряются несколько улиц с красивыми вывесками, за которыми всегда прячется некрасивая картина. В ней много незнакомой, но отчего-то понятной мне печали, объединяющей миллионы глаз. Под ногами нет трещин, вместо них — аккуратно выложенный тротуар. По нему ежедневно ступают тысячи разных ног в разной обуви с разной подошвой. Сейчас — мои черные кеды, которые до этого несколько раз наступили в лужи, пока исследовали старые дворы и трещины, уходящие вглубь асфальта. Они ведут меня подальше от ровных тротуаров и поближе к старому причалу. Он совсем рядом. Я чувствую это по новому ветру. Где-то за тем домом из серого бетонного кирпича. Заглядываю в окна. Октябрьские ночи — время оттепели для тяжелой грусти: воздух, пронизанный свежестью прошедшего дождя, смешивается с блеском звезд из маленьких небесных полотен в форме луж. Где-то слышно эхо скрипящих качелей, шум от шагов прохожих и вой бездомных собак. Серые лица вокруг — на них сияние умирающих звезд, которые еще не успели затоптать. Ровные ряды бесконечно одиноких и старых девятиэтажек, редкие теплые огни в их окнах — знак торжествующей маленькой жизни. Я стою под старым фонарем, наблюдаю за оттенками настроений, даю глазам возможность заглянуть в каждое открытое окно, не нарушая таинство теней и света. Где-то мелькают макушки с кудрями и пышными начесами, оттуда же слышен громкий смех и старая, уже утратившая свой шарм и свежесть, музыка, в других окнах — семейные ужины, супружеские ссоры, холод одиночества и мяуканье толстых рыжих котов. Сотни жизней, совершенно чужих друг для друга, но сплетенных сейчас в одну картину — панораму, на первый взгляд, разнообразного, но на деле ужасно однообразного существования. Мы все так близки. Но так жестоки и озлоблены. Закрыты и обижены друг на друга ни за что. Может быть, в какой-нибудь невозможный раз я изменю свое мнение о себе и людях вокруг. А пока — быстрым шагом к старому причалу. Там меня ждет старый фонарь. Старое море. Мой дом начинается там, где встречается черное небо и покойная гладь воды, в отражении которой я могу увидеть свой искаженный силуэт, рожденный по другим законам и слитый с природой. С вечностью без страданий. Молчание. Скупость на красивые пейзажи. Вода, дряхлые доски и я. На своем месте. Если попытаться немного отпустить здешнюю жизнь, то там, где небо становится морем, там, за горизонтом, в его очертаниях можно увидеть что-то более близкое чем все, что у меня сейчас есть. Я смотрю, пытаюсь найти там хоть что-то, что кричало бы о том, что мне еще стоит здесь задержаться. Хотя бы еще на несколько мгновений. Но единственное, что мне удается разглядеть — пару звезд, выглядывающих из-под туч. Как вы там, небесные странники? Смешно вам, глядя на всю эту земную картину? Говорить с прошлым иногда очень полезно. Я знаю, что вы меня не слышите, ведь вас давно уже нет. Только свет. Бессмысленный и тусклый. Если прировнять человеческую жизнь к звезде, получится ли решить это уравнение? Получится ли отыскать корень, в котором звезды не взрываются, потому что в их ядре уже недостает водорода, а человеческая жизнь заглядывает за порог ста лет? Иногда я думаю, что все это ужасно глупо. Расценивать земную жизнь, как нечто стоящее и важное. В звездах тоже смысла немного. Но они не прячутся здесь, среди миллиардов таких же глупых существ, не знающих, как распорядиться их мгновением между рождением и смертью. Я не могу найти ответ на этот вопрос. Но могу ли я выйти немного раньше с экспресса, останавливающегося неожиданно всякий раз на чьей-то смерти? Остановка «сердечного приступа». Минус несколько миллионов. Остановка «несчастного случая». Минус несколько сотен тысяч. Остановка «неизлечимой болезни». Вышла еще парочка миллионов. Остановки «по собственному желанию» почему-то не было никогда, приходится выпрыгивать на ходу. Интересно, многие ли выходят на конечной? «Счастливая и спокойная смерть в глубокой и довольной старости». Звучит очень сказочно. Наверняка, я буду одним из тех «трусов и глупцов», которые «не ценят жизнь» и выпрыгивают раньше положенного под громкие упреки и недовольные возгласы. А заглядывал ли кто-то внутрь этих людей? Пытался ли кто-то помочь? Понять? Всем легче думать, что ты глупый или слабый, чем помогать и слышать. Самоубийцы всегда хотят жить. Единственное, чего они хотят больше, так это того, чтобы их кошмар закончился, монстры разбежались, и кто-то протянул руку, развеял черный туман у их глаз и сказал: «Смотри, это жизнь. Все в порядке. Попробуем еще раз?» Я уверен, что любителей выпрыгивать где попало стало бы меньше. Кто знает, может быть, и неожиданных остановок стало бы меньше, и большая часть из нас обязательно бы добиралась до конечной. В наушниках какая-то не самая приятная и незнакомая песня сходит на «нет», скоро будет следующая. Перед глазами только черная вода, черное небо и круглолицая луна, на которую сегодня вылили слишком много золота. Она почти искрится. Каждый кратер, словно изысканный узор — тяжелый и кропотливый труд старательного художника. Я болтаю ногами, говорят, так делать нельзя. «Тешишь черта! Тьфу ты, Чонгук-а, перестань! — говорила мне бабушка всякий раз, когда я занимался подобным богохульством, сидя с ней на лавочке во дворе. — Пока так делаешь, черт проклятый разум тебе туманит и на всякие грехи искушает души чистые, а потом в ад! Вариться в котле хочешь?» Я, конечно же, пугался и останавливал эти лихие качели для прислужников сатаны, несколько раз извинялся перед «Богом» и думал, что поступаю правильно. Сейчас бабушки рядом нет, в «Бога» я верить перестал, а вот ногами качаю похлеще, чем в восемь лет. Надеюсь, ни один черт не пострадал, удачно затуманил мне разум и наделал плохих дел. На самом деле, эта теория нравится мне куда больше, чем что-то сухое вроде «тревожного расстройства», из-за которого люди могут вытворять что-то подобное. Первый вариант даже звучит интереснее. Сидишь себе, качаешь там кого-то, этот «кто-то» наверняка радуется, и ты не совсем один. Все довольны. Однако мне уже не до этого — я полностью во власти новой песни. Angel — Kid Cudi Она начинается плавно, словно заливается в головной мозг и очищает хорошенько каждый угол от мелких тараканов, внутри что-то откликается. Такого не было давно. Оказывается, иногда полезно включать подборки на сегодняшний день. Прикрываю глаза, песня обволакивает с обеих сторон, каждая новая нота — легкая дрожь в ресницах. На черном полотне под веками каждый оттенок оставляет цветное пятно, из которого рождается новое, а затем еще одно, и еще, мир искажается, и я переношусь куда-то дальше. Заглядываю в глубину каждого цвета. На губах — улыбка. Красивый голос слышится одновременно очень далеко и очень близко. Я раскрашиваю эту песню в собственные тона: сейчас немного голубого, на следующей секунде немного фиолетового и капелька серого, потом — желтый и изумрудный, каждая клякса трансформируется в образы. Из первых цветов — силуэт незнакомого человека, из следующих цветы и абстрактные фигуры, в них я могу разглядеть планеты еще не покоренных мной галактик. Мне кажется, что я один посреди мертвого моря. Качаюсь на его волнах, успокаиваюсь и устанавливаю связь с настоящим миром. И в кое-то веки чувствую себя его частью. Я слышу свое дыхание, и оно кажется мне спокойным. Ровным. Но почувствовать себя чем-то более важным мне удается совсем недолго: на моем левом плече сейчас явно лежит чья-то большая ладонь. На рефлексах поворачиваюсь в ту же сторону. You're such an angel In your halo… — Приветствую, — в двух пальцах правой руки сигарета, пальцы левой в приветственном жесте у виска. Where'd you come from? Where'd you come from? — Не против? — незнакомец усаживается рядом, зажигая сигарету и делая первую глубокую затяжку. You're such an angel In your halo… Задевает меня еще раз. Я сразу же напрягаюсь. Касаться незнакомых людей — одна из самых не приятных вещей на свете, вторая после любых взаимодействий с ними. Новая песня Kid’а Cudi остается недослушанной. В ушах — тишина, но наушники я не вытаскиваю, с ними чувствую себя более защищенным от других. Сейчас конкретно от этого брюнета, у которого волосы при тусклом свете фонаря переливаются темно-красным. Чувствую легкую тревогу, которая разрастается от места касания. И кто же ты? Можешь не отвечать, нарушитель моего одиночества. Теперь черноту перед глазами перекрывает серая вуаль сигаретного дыма. Ветер закручивает его в кривые петли, от которых пахнет черникой и мятой, водовороты ядовитых лент кружат вокруг, пытаются прокрасться в мои легкие. И хоть на моем лице ярко выражено недовольство — парня рядом это совсем не интересует. Кажется, он даже забыл, что сидит тут не один. Долгое молчание после неожиданно брошенного приветствия меня очень радует. Хочется надеяться, что мне удастся избежать диалога и что в скором времени я снова буду сидеть тут один. Однако все мои надежды теряются в запахе чужих сигарет, когда я ловлю боковым зрением, как незнакомец усаживается поудобнее. Понятно. Не останусь. — Что слушаешь? — снова не вовремя. — Прости? — Наушники, — кивает в сторону моих ушей, — что слушаешь? — Уже ничего. До этого — песни. — Ну ясно, что не Ветхий завет, — парень делает новую затяжку и косится на меня, по моему взгляду сразу же видит, что мне не смешно, — Или что… Подожди, серьезно? — Нет. Песни. Я же сказал. Брюнет облегченно выдыхает. — Фух, слава Богу, — смеется со своих же слов, — а то сейчас бы очень неловко получилось. Я все-таки помешал. Прости, бро, у меня в кое-то веки появилась свободная минутка, поэтому захотелось посидеть здесь. Люблю это местечко. Не видел тебя здесь раньше. «Бро»? Мне здесь не нравится. И мне не нравится этот парень. Чувствую слабую вспышку острой боли где-то на макушке. Легкий шум в ушах. Тру ладонями лицо, пытаясь собраться. Передо мной цветные круги, калейдоскоп смешанных оттенков. — Я редко тут бываю, — зачем-то продолжаю диалог. — Я уже понял. То есть, ты ничего не слушаешь, но сидишь в наушниках? Это чтобы я не начал с тобой говорить? — Возможно. Но, как мы видим, это не помогло, — прихожу в себя, часто моргаю. А ты сообразительный незнакомец. Я боковым зрением вижу, что ты смотришь на меня, но мой взгляд направлен в сторону горизонта. — Ясно, — ненадолго задумываешься, — тогда зачем сказал правду? — Насчет чего? — Ну, мог бы промолчать, когда я начал с тобой разговор. Или соврать, что слушаешь что-нибудь. Обычно, так все делают. — «Так»? — Делают вид, что не замечают друг друга. — Я просто просчитался, ответил машинально. — Хотел быть как все, но не вышло? — Возможно. — Возможно… — парень будто пытается распробовать это слово. — Иногда все мы нуждаемся в уединении, а не в бесконечном шуме в ушах и пустой болтовне. — Молчу, — руки вверх. Делает вид, что сдается. — Я, пока до причала шел, Five More Hours слушал. Теперь и жизнь такой клевой кажется, и энергии столько, как будто я и не мечтал всю последнюю неделю о смерти в муках. Ну знаешь, бывает иногда такое настроение. Ты ее слышал? В ответ отрицательно качаю головой. — Серьезно? Five more hours ‘till the night it’s ours and I’ll be back with you… — брюнет напевает строчки из песни, старательно пытаясь вытянуть все высокие ноты и надеясь, что я ее узнаю. — Даже не трогает никак? Снова отрицательно качаю головой. В ноты он не попадает, а я уже представляю, как бы из моих ушей полилась кровь, если бы не наушники. — Теперь ясно, что ты такой унылый. — Что есть, то есть. — Обязательно послушай. Подобные песни — источник энергии. — Я такое не очень люблю, так что на вряд ли. Недолгое молчание. Чьи-то разговоры где-то неподалеку. Вытаскиваю наушники и прячу в карманах кожанки, ненадолго останавливаю свой взгляд на незнакомце со странными музыкальными предпочтениями. Удивительно, но по внешнему виду и не скажешь, что он именно такой, каким пытается быть. Серьезный взгляд, немного сведенные густые черные брови, пухлые губы и ровный нос. Волнистые волосы с потерявшимся в прядях грязно-красным оттенком небрежно спадают на глаза, да они вообще никак не уложены. Разве что ветром — поэтому в них столько беспорядка и хаоса. Проколотые уши с массивными кольцами сережек. Черная толстовка. Я отвлекаюсь, когда замечаю, что его губы начинают двигаться. Он о чем-то говорил, я все прослушал. Зачем-то прошу повторить и слышу самый нелепый вопрос в моей жизни. — Как думаешь, сколько миров и жизней сохранилось на твоих ладонях? — очень серьезно спрашивает, а я становлюсь слишком эмоциональным. — Стой, стой, подожди минутку. Мы знакомы около трех минут, а ты уже спрашиваешь у меня какую-то чепуху? Я ничего не понял из того, что ты сказал. И молчу об игнорировании моей кристально-прозрачной просьбы об уединении, — надеюсь, в этот раз мое ничем не скрытое раздражение было считано на «раз два». — А ты думал, у меня есть какой-то временной диапазон, чтобы заговорить об этом? — Дым сигарет сливается с запахом серого отчаяния и несбывшихся грез, — Благодаря таким темам легко вычислить «своих». И если хочется уединения, можно вон на ту скамейку сесть. Ни души. — Нет. Я хочу здесь. Почему я должен уходить? Ты иди, я первый пришел. И что еще за «свои»? — слова слетают с губ прежде, чем я решаю подумать. — О! Ладно тебе, не будь букой. «Свои» — это те, кто идет с тобой на другую скамейку, в случае, если ты обиженный уходишь за уединением. Ты бы хотел быть «своим»? Ответа нет. И в тусклом свете фонаря его не найти даже во взгляде. А там и нечего искать. Сквозь черные дыры вековых сомнений вряд ли что-то можно разглядеть. — Нет. Если люди уходят и совершают определенные действия, значит они решили, что так для них будет лучше. А когда к ним лезут и пытаются нарушить их личные границы — это банальное неуважение. — Люди никогда и ни в чем не уверены до конца. И очень редко знают, чего хотят. В большинстве случаев либо подстраиваются под общество и совершают определенные действия, которые точно одобрит большинство, либо пытаются быть теми, кем не являются. О, еще часто повинуются своей гордыне. Иными словами, любит человек ошибаться и страдать. А, и подстраиваться под других. Хочется уйти. Но больше, конечно же, доказывать какому-то незнакомцу, почему он не прав. — По себе людей не судят. — Поговорки в ход? Запрещенный прием, я против него бессилен! — возмущение меня переполняет, кажется, я похож на сеньора-помидора, когда брюнет еле сдерживает смешок. — Тебе не кажется, что убеждать людей в том, что их желания не истинны, называется манипуляцией? — Грань очень тонкая, — он хлопает себя по коленке, — но надо признать, что на свете очень мало людей, делающих что-то и живущих в свое удовольствие. Примеров уйма! Например, какой-нибудь парень, окончивший университет с красным дипломом и подающий большие надежды в сфере нейро-медицины, мечтает заниматься лепкой и хотел бы посвятить этому всю свою жизнь, но он, конечно же, забросит эту идею, потому что общество вокруг оказывает на него настолько сильное давление, что у него просто не остается выбора. Все уже видят в нем супер-врача, родители не устают хвастаться и гордиться золотым сыном, пока он всю свою жизнь посвящает тому, чтобы угодить другим и влезть в рамки чьих-то ожиданий. Далеко не всем хватает сил противостоять этой системе, что бы там не говорили, сделать это очень сложно. Или девушка, бросила учебу, потому что поняла, что это совершенно не ее, собрала какие-то оставшиеся деньги и поехала путешествовать в Африку. Ей всегда было интересно изучать разные культуры изнутри, быть ближе к людям. А еще она оказалась лесбиянкой, а ее родители — чокнутыми консерваторами. Они прекратили общение с ней, и на вопросы друзей: «как там ваша дочь?» — предпочитают не отвечать. Девушка теперь не знает, как быть. Она думает, что с ней что-то не так и что она поступила неправильно, из рук все валится, и она не может найти себе места. В ней, хочешь-не хочешь, уже прорастут корни сомнений, которые все время будут напоминать ей о том, что она «упускает жизнь» и делает что-то «не так». Примеры очень примитивные, но и я в них не мастер. Главное, что смысл понятен. Они хотят одного, но убеждают себя в том, что хотят другого. А этого «другого» хотят все, но не они. И вообще, не об этом же речь была! — Но это может работать и в обратную сторону. Уходит, например, девушка от парня-абьюзера. Любит его, но понимает, что не может быть с ним. А кто-то начинает ей говорить что-то вроде: «бьет — значит любит». И она идет обратно, страдает всю жизнь, потому что ей навязали, что ее решение и желание не верны. — Заметь, опять общество и его политика в частной жизни. — Диалоги — полная хрень. Я говорил тебе о том, что хочу уединения — это я знаю точно и наверняка, а ты начал говорить о влиянии общества. Еще и начал заставлять меня сомневаться в своих желаниях. К чему это? Незнакомец смеется. Искренне. — Да ладно тебе. Не хочешь продолжать — не будем. Прости, иногда я люблю поговорить о несовершенстве этого мира. Но не знаю, чем тебе тема про миры не зашла, нас же поэтому и унесло в какие-то дебри, — парень перебирает меж пальцев сигарету, чей пепел падает к нему под ноги, очерчивает взглядом спокойное море, в отражении которого спят звезды. Небосвод снова над нами и у наших ног. И в глазах этого парня, которого я не заметил, когда решился пройтись по этому причалу. А что в моих? Рванные кеды, которые уже давно пора бы поменять, но лишних денег на такие покупки нет, хотя дырка на них пока небольшая, ее даже почти не видно. — Звучит не очень правдоподобно. Я о мирах. — В нашей жизни мало что звучит правдоподобно. У нескольких дядечек в этом мире есть большая красная кнопка. Одно нажатие и «бум»! — он разводит руки в сторону, имитируя взрыв, — И наш маленький шарик по имени Земля перестанет быть частью чего-то большего. Скажи же, звучит так себе, а это правда. Так что мои миры тоже заслуживают капельку доверия. — Уговорил, — сквозь пелену усталости удается выдавить что-то похожее на слабую улыбку. Может быть, твоя сообразительность немного скрашивает пустую болтовню, поэтому я терпеливее, чем обычно, даже если это выглядит совсем наоборот. — Кислый ты, — он тушит сигарету, и двигается ближе к краю старого причала. Нисколько не думая, что может намочить ботинки. Его это не беспокоит. Неуклюже усевшись, он с особой аккуратностью поправил кольца, надетые почти на каждый палец, обделенными остались два мизинца и безымянный на правой руке, убрал за уши длинные пряди. — Давай сначала, — он поворачивается ко мне и ухмыляется, — или ты на скамейку? — Может, ты? — не на того напал. Ощетиниваюсь, как бездомный кот, готовлюсь к опасности от внешнего мира в лице самодовольного брюнета. — Не, так не пойдет. Ким Тэхен, — недавно спрятанная в кармане джинсов ладонь, большая и теплая, тянется ко мне. — Чон Чонгук, — неуверенно протягиваю свою для рукопожатия. Ладонь у него действительно большая, моя в ней тонет на недолгие пять секунд. — Эту историю, Чон Чонгук, которой ты так испугался, про тень погибших миров на наших ладонях рассказала мне моя мать, пока еще была со мной. Смотри, — указательным пальцем в небо, в сплетение миллионов звезд, — мне кажется, оттуда намного интереснее наблюдать за этим светящимся шариком, чем быть его частью, ходить по сотням тропинок, которые всегда ведут в тупик, пытаясь отыскать себя. Согласись, не самая занимательная вещь. Хотя иногда у кого-то выходит дать свободу своим крыльям, и люди с их помощью выбираются из лабиринта тропинок на волнах теплого ветра удачи и силы. Под ногами рябь воды раненного моря, мне кажется, что небо спускается ниже, когда мы начинаем о нем говорить. Подслушивает. Во мне отчего-то тихо до опустошения. Этот разговор обличает мою борьбу великого отчаяния и изломанной надежды, которая настолько глупа, что все еще не сдается под натиском разочарования, сдавливающего ей горло. — Я придерживаюсь мнения, что чаще всего все зависит от базовых настроек. А из этого ясно одно: хорошая жизнь — банальная удача. Повезло родиться в хорошей семье, поэтому ты не узнаешь, какого это быть избитым собственным отцом; повезло родиться в развитой стране, поэтому ты не узнаешь, что такое дефицит питьевой воды и голодная смерть; повезло родиться при деньгах, поэтому ты никогда не будешь разрываться между тремя работами, пытаясь исполнить крошечную мечту. — Как-то у тебя все депрессивно. Есть же много примеров, кто смог добиться огромного успеха, буквально выбравшись из кошмара и… Не знаю, я или моя сломленная и затоптанная душа перебивает тебя. — Но никто не знает, что неудачных примеров в разы больше. Точнее: никто не хочет думать об этом. Так проще. Здорово поддерживается миф, что все возможно, если только захотеть. Умники очень любят говорить о том, что у тебя ничего не выходит, потому что ты не хочешь так сильно, как надо. Ты же в это время пытаешься собрать последние силы, чтобы не сдаваться и продолжать борьбу за лучшую жизнь. Они умничают, пока ты закрываешь глаза, чтобы не видеть очередную неудачу, пока ты борешься со своими демонами во времена холодных ночей. Пока ты выживаешь, вместо того, чтобы жить. Пока ты бьешься не за «сейчас», а ради «потом», потому что тебе не повезло и у тебя нет возможности «ловить момент». Ведь любой шаг в другую сторону может иметь серьезные последствия. — Ты слишком много думаешь о несправедливости, об устройстве, о других. Тут нужен другой подход. Обычно такие тяжелые мысли тянут на дно еще быстрее, чем маленькая неудача. Мозг привыкает к постоянно поникшему состоянию и плохому настроению и принимает это за норму, проектируя тебе не самое приятное будущее. — Я не просил советов. — Не совет, а мысли вслух. Веришь в теорию о существовании параллельных вселенных? — Я слышал о ней немного, но не углублялся. — Ее суть, если кратко, заключается в том, что где-то, в каких-то далеких, но очень похожих на нашу вселенных есть другие мы. Они — это все еще мы, только живущие совсем иначе. Когда у меня случаются плохие дни или недели, я думаю над этой теорией. Представляю себя в других вселенных. Уповаю на то, что в них я так же хорош, как и в этой. Думаю над тем, как я справлялся с трудностями и справлялся ли? Возможно, в них сбылись все мои мечты, которым не суждено сбыться в этой. А правда, что я встретил или встречу в них всех тех людей, которых встречу или встретил в этой? — Способ отвлечься от реальности и нафантазировать мир, где все возможно? — Способ находить утешение и вспоминать о том, кто я такой. Но отвлекает тоже неплохо. Знаешь, я очень надеюсь, что в какой-то из параллельных вселенных я стал ядерным физиком или астрономом. Постигаю тайны космоса, доказываю собственные теории и создаю новые, открываю для себя мир за границей Земли и людей. Теряюсь среди миллиардов звезд. Мне нравится такая идея. И этого достаточно, чтобы поверить в нее. В этой уже поздновато прыгать так высоко, а в другой — самое время. — Ты сказал, что я слишком много думаю об устройстве мира, хотя сам безумно хочешь от него отделиться. — Я просто человек по ошибке, — улыбаешься, но по интонации слышу: ты в свои слова веришь, — поэтому и не сидится в лабиринтах тропинок, несправедливость и суетность рутины не трогает, люди не интересуют, а мир начинается там, где скапливаются звезды и одни черные дыры создают другие. Все просто. — Однако песни у тебя чересчур человеческие. — Это моя слабость. Хочется улыбнуться, но я остаюсь серьезным. — Хочешь сказать, ты «не человек»? — Хочу сказать, что чувствую себя чем-то большим, чем «человеком» в привычном понимании. Мне кажется, люди вложили в это слово совсем не тот смысл, как-то он прост, сильно обесценивает всю сущность нашей природы. Из моих уст слово «человек» звучит гордо, а вот из тех, которые я встречал, довольно неприметно, даже унизительно. — А чем тут гордиться? — мне кажется, что я теряюсь в чужих размышлениях, которые перескакивают с одной мысли к другой, как случайно вылезшие нитки из цветного клубка. Хватаешься за одну — она тут же ведет тебя к следующей. Интересует, захватывает, долго не зацикливает на одном. — На этот вопрос каждый сам находит свой ответ. Я все еще в поисках, но думаю, что уже очень близок к нему. У меня будет одна причина, у тебя — другая. Если ты, конечно, тоже захочешь ее искать. — Ты сказал, что хотел бы быть астрономом, но в другой вселенной, почему не в этой? — В этой уже не выйдет. В нашей мне суждено быть бедным, живущим на собственной волне поэтом. Не знаю, хорошо это или плохо, стараюсь жить по ощущению счастья. Решил, что буду больше смотреть в себя, чем на остальных. Тебе тоже советую. Хотя иногда возникают разные мыслишки неприятного характера, из-за них хочется мечтать о… — недоговариваешь, а сам поднимаешь голову к небу. — О мирах, которые прячешь на своих ладонях? — в голове только мысли о том, что у этого парня неплохо выходит сводить меня с ума. О чем мы вообще? — Да, наверное, — в руках уже новая сигарета. — Курение вредит здоровью. Если свое не бережешь, то вспомни, что сидишь не один. В ответ — хитрая улыбка и затуманенный взгляд, перемещающийся с меня куда-то вбок. — Та скамейка все еще свободна, смотри-ка. — Отлично. Ждет тебя, — не в мою смену, Ким Тэхен. Несколько до боли приятных минут в тишине погружают меня в собственные размышления. Парень рядом действительно на своей волне, и разговоры у него откровенно странные. Эффект от них тоже. Пытаешься успеть поймать каждую мысль, и только ты осознаешь одну — он уже о другом. О каких-то вселенных, мирах. Не могу уловить своих же ощущений. Брюнет действительно немного (хотя надо быть честным с собой, поэтому — много) раздражает своей наглостью и желанием показать, что он умнее остальных, но вот, что меня беспокоит… Я не услышал ни одного сигнала. Все мои радары молчат. Не видят врагов. Не чувствуют фальши. Но где-то внутри немного тревожно. От этого начинает болеть голова. Я чувствую тяжелую грусть, которая зарождается в кончиках пальцев и ползет куда-то выше прямо под кожей. Тысячей стеклянных песчинок вырисовываются ленты неизвестного мне страха, волнения. Почему же не прозвучало ни одного сигнала об опасности? И вот, вдыхая чужой отравляющий дым, я думаю о том, чем сейчас занимается другой «я». Не замечаю, как это происходит, но в моих ушах снова наушники, только теперь уже со знакомыми песнями. Хочется быть смелее. Приоткрыть запылившуюся шкатулку с мечтами, которым в этом мире исполнится не дано. Хочется расслабиться под голос в ушах, подпевающему собственной мелодии, и открыть своему сердцу возможность почувствовать что-то светлое. Трепещущие ресницы щекочут кожу, россыпь мурашек по рукам, под кожей — россыпь печали. Шкатулку открыть не получается. Не подходит ни один из имеющихся у меня ключей. Неосознанно хмурю брови, напрягаюсь всем телом и немного вздрагиваю от неожиданного касания на плече. Делаю песню тише, когда вижу, как снова двигаются чужие губы. — Ты в порядке? — В полном, — отвечаю сухо и растерянно. — Что слушаешь? — сигарет в руках уже нет, во взгляде — чистое любопытство, прикрытое непослушными прядями красноватых волос. — Песню. — Я уже понял, что ты не фанат Ветхого завета, — длинными пальцами трешь уголки глаз с усталой улыбкой, за которой ты попытался спрятать зевок. — Дашь послушать? В смысле? Наушник прямо дать? Свой? Тебе? — Нет, — отрезаю сразу же, вложив в одно трехбуквенное слово всю свою смелость и сталь. — Почему? — брови выше, глаза большие и сонные. Пытаешься давить на жалость или действительно не понимаешь? — Во-первых, это банально не гигиенично, во-втор… — У меня свои есть, дай подключусь! — Нет! Я уверен, что сейчас мы очень сильно похожи на двух маленьких детей, не поделивших последнюю конфету. Тебе чересчур любопытно — а у меня принципиально «нет». — Ну пожалуйста, Чонгук, — голос на два тона ниже. Немного хрипит. А у меня снова новый страх от пяток до сердца и молчащие радары. Неужели сломались? Неужели и отдел головного мозга, связанный с ответственной работой принципов тоже решил взять внеплановый выходной, не поставив меня в известность? Потому что у меня просто не находится других причин для объяснения, когда мой разум немного тормозит, а сердце сжаливается после этого «пожалуйста, Чонгук», и я уже спрашиваю название его устройства и ставлю песню на паузу, чтобы включить заново. Мне непривычно делиться чем-то своим. И парень рядом явно не представляет, что я по неясным причинам плохой работы внутренней системы иду на уступки и перешагиваю через себя. А если не понравится? Он вставляет в уши наушники, а я медленно выдыхаю, прикрыв глаза и чуть сжав кулаки. Может, соврать? Убежать? Прыгнуть в воду? Зачем я согласился? — Эй, ты там застыл? Включай уже, у тебя так ресницы дрожали, хочу послушать, что там было. Он заметил? Мне кажется, я сейчас краснее любого, даже самого спелого помидора. Как же хорошо, что сейчас ночь. — Один раз, — оповещаю его, с чего-то решив, что ему может понравится. — Не могу обещать, — с самодовольной улыбкой роняешь на меня случайный взгляд. Смотрю в экран телефона. In love — Kid Cudi. Нервно сглатываю, скопившуюся слюну. Не понимаю, почему настолько страшно. Немного задумываюсь о том, как дела у этого парня с английским. Не хочется выслушивать глупые шуточки после прослушивания, видя его хитрый взгляд и самоуверенность, отражающуюся в широкой улыбке. Я в нем и сам не силен, здесь не текст важен, а ощущения. У меня, например, дрожь даже в пальцах, когда я касаюсь экрана телефона. Интересно, из-за песни ли? «Плэй» Руки скрещены на груди. Облокачиваюсь на столб с боку. Закрываю глаза. Но напряжение во всем теле куда-то пропадает на тридцать седьмой секунде. Я уже явно не здесь. Последнее, что успеваю заметить перед тем, как закрыть глаза и утонуть в мелодии, трепет чужих ресниц. Мои щеки и лоб исцелованы теплым осенним ветром, кажется, они даже немного горят. Я действительно забываю, что сижу здесь совсем не один. То ли это усталость, то ли влияние песни — мне хочется спать, утонуть в сладкой неге долгожданного сна. На носу прикосновения холодных теней от этой откровенно-пугливой ночи, я в них тону в минуты липкого и жалкого одиночества, которое от меня ни на шаг не отходит. Черные силуэты по ночам так сильно жгут кожу, что кажется, под ней колются забытые переживания, которые не давали покоя прошлой весной. У меня на веках капли холодного дождя, который я сам себе выдумал, они переливаются крошками жемчуга, скрываются среди ресниц, заставляя те слипаться, а потом падают на дно зрачков, в которых давно потухли огни некогда слепой радости. Открываю глаза, среди кучевых облаков, пытающихся как можно скорее собрать с небосклона все звезды, я не могу оторвать взгляда от золотой, почти сравнимой с борющимся за жизнь солнцем, луны. И всякое слово моё, сказанное шёпотом, дабы не нарушить сладкую тишину ночи, брошено ей. И сколько же интимных и сокровенных тайн она знает? Сейчас на неё смотрю я, до меня на неё смотрел кто-то ещё, кто в далёком прошлом пытался заглянуть в моё настоящее, и кто-то побеседует с ней после меня. Мне кажется, такими размышлениями я заразился от брюнета рядом. Он совсем не двигается, дышит медленно и глубоко, тянется носом к теплому лунному свету. На моих пальцах узоры нежности от здешнего сырого воздуха, которые разгоняют своей песней ветер, на губах — улыбка от тёплой грусти. Рассмотреть бы струны, на которых ветер играет свою мелодию ночи, и увидеть бы под закрытыми веками сон, в котором соль на ногах от ледяных волн превращается в звезды. Мне совсем неважно, что я не один. Я даже не против, потому что чувства сейчас совершенно на другом уровне. Это тот самый момент, когда душе удается покинуть на несколько мгновений тело и ощутить жизнь, не запачканную рутинной слякотью, услышать природный зов и притянуть к себе небо. Это драгоценные секунды, когда тебе кажется, что ты способен на все. Когда ты чувствуешь себя и не слышишь демонов больного сознания. На шее мириада мурашек — в ней каждый атом моего некогда утраченного чувства гармонии. Словно спустя тысячу долгих и мучительных лет жизни, я добрел до причала, под которым покоится хрустальное море и около которого я — единственный дух, способный дышать и видеть в своих ладонях непорочную жизнь. Хочется испить ее как можно скорее. — Чонгук, ты меня слышишь? Чей-то голос разбивает в щепки мой иллюзорный, хрупкий мир больших мечтаний и детских надежд. Словно ведро ледяной воды — моя центрально-нервная посылает парочку сигналов расслабленному мозгу, отчего я дергаюсь и ощущаю волну страха. Бросаю взгляд на Тэхена. Кто же еще мог меня побеспокоить? Но он сидит все в том же положении: лицом к луне, глаза закрыты, брови немного сведены, а руки прячутся в карманах пальто. С выцветшим глянцем рубина в его волосах играет бесхитростный ветер. Я не отрываю от него взгляд и уже не слышу спасительную песню. Жду, когда он повторит свои слова. А он ничего не делает. Кто же это был? Или мне показалось? Но я слышал отчетливо, это было очень близко. Сквозь песню. Громче нее. Голова снова начинает болеть где-то у правого виска и на затылке. На губах ощущаю тепло, по характерному запаху понимаю — кровь. Салфеток нет, пытаюсь вытереть руками и на последних секундах выключаю песню. — Слушай, в следующий раз, — Тэхен вытаскивает наушники и, продолжая говорить, поворачивается в мою сторону. — Твою мать! Его громкий голос пугает не только меня, но и его самого. — Что случилось? Тебя успели избить? Или это эффект от классных песен? — он нервно копошится в карманах, судя по его лицу, я умазался в собственной крови больше, чем думал. — На, возьми, салфетки! Черт, я как будто чувствовал, что надо взять, — продолжает он, пытаясь открыть упаковку своими длинными пальцами, — на, вот, бери. Что с тобой? Может скорую? — Нормально все, у меня бывает такое. — Так много? — его глаза увеличиваются со скоростью света. — А что, прям много? — пугаюсь я, смотря на него и не видя себя. По ощущениям — ничего серьезного, а вот по количеству салфеток — все очень плохо. — Прям да и прям много. — Сейчас пройдет, — успокаиваю то ли его, то ли себя. — Смотри, если что, я могу вызвать скорую. Это все, конечно, мило, но в моих планах не было пункта «увидеть истекающего кровью парня». — Бывает, у меня в планах не было делиться песнями. Жизнь непредсказуема, — поднимаю подбородок чуть выше машинально, придерживаю комок салфеток у носа. — Кстати, хотел сказать, что песня супер, но в следующий раз больше никому ее не включай. — Почему? Все настолько плохо? — Я немного жадина, не люблю делиться песнями, запавшими в душу. Будем слушать вместе. — Самоуверенно, — единственное, на что меня хватает. Я немного устал удивляться чужой наглости. — Имеешь что-то против? — Конечно, нет, — саркастично в ответ. Разминаю затекшую шею и думаю о том, какими же странными бывают люди. — Мне его мычание понравилось. Всем бы так мычать, до мурашек, честное слово. — Твои слова звучат странно. — Согласен, — лицо у тебя сразу такое серьезное, а одна из бровей поднимается чуть выше. — Но ты же меня понял? — Понял. — Это хорошо. Значит, ты точно «свой». Понимаешь все глубокие смыслы моих речей. — Снова начинаешь? — у меня сердце отбивает учащенный ритм. Глупое. Снова чего-то пугается. Чьи-то тихие слова звучат для него слишком громко. — Констатирую факт. — Что, я такой же странный? — мое любопытство живет отдельной жизнью. Это я уже понял. — Еще покруче, как мне кажется. Как там у тебя с носом дела? — Нормально, почти прошло. — Живи давай. Тебе еще предстоит полностью изменить свою жизнь. На триста шестьдесят градусов, — поправляешь рукава толстовки и говоришь с такой интонацией, как будто это «само собой разумеется». — С чего ты взял, что я хочу что-то менять? — Да у тебя на лбу все написано. Ты явно недоволен. И несчастен. Мне от этих слов совсем не обидно. Возможно, немного неприятно слышать правду и знать, что я настолько открыт, но я не хочу с тобой спорить. Ты увидел чуть больше, чем стоило, но я уже ничего не смогу с этим сделать. Снова чувствую на своих плечах тяжесть усталости, смешанную с горьким привкусом вины. — Я на триста шестьдесят не смогу… — говорю честно и очень тихо, чтобы ты не услышал. — Всегда так кажется, но тут главное начать. Я тоже на пути к тремстам шестидесяти. Если страшно, можешь оставить себе три градуса прошлого. — Почему три? — чувствую себя ребенком, у которого всегда есть новый вопрос на любую констатацию факта. — Нет, не три, — мотаешь головой, — Один градус возьму себе. И того: тебе два, потому что тяжело расстаешься с привязанностями, а мне один, потому что я посмелее. — С чего ты взял… — Что тебе тяжело расставаться с привязанностями? — Да, — я, мягко говоря, возмущен. — Не знаю, мне так кажется. Я так чувствую. Может быть, это и не так совсем. В любом случае, с двумя градусами прошлого в кармане легче начать что-то менять. Только не преврати эти два в двадцать или в двести. Снова совет. Но хороший. Из личного опыта. То ли это я слишком глуп, чтобы его понять, то ли Тэхен снова переключился на свою волну. — Снова не могу тебя понять. — Поймешь, когда придет время, — подмигиваешь и улыбаешься уголками губ, — или, когда дашь мне возможность объяснить тебе еще раз. Будет нечестно сказать, что я не обрадовался, когда тебя перебил звонящий в кармане пальто телефон. Для меня слишком много разговоров и коммуникация за один день. Тем более с незнакомым человеком. Тем более о таких странных вещах, которые весьма заразительны. Недовольно цыкаешь, меня это немного веселит. Однако отвечать на звонок совсем не торопишься. Достаешь телефон, смотришь на экран, прикрываешь глаза и готовишься к минуте блаженства со словами: «сейчас такой момент будет, только послушай». У тебя снова выходит переключить меня на другую волну. Не знаю, почему мне так хочется улыбнуться, глядя на то, как ты пытаешься уловить каждую ноту и шепотом подпеваешь, не зная слов, прикусываешь губы и сводишь брови к переносице, настолько тебе нравится эта песня. Прислушиваюсь. Она действительно хороша. Я одобрительно качаю головой, пытаясь поддержать твои необычные, но даже немного зачаровывающие танцы. В очередной раз убеждаюсь, что истинное счастье всегда делает нас намного краше. Краски от прошлого разговора сгущаются не так сильно, с них спадает пелена странностей. Или это я решаю позволить ей спасть, переводя прошлые слова в несерьезное русло. Ну, сказал и сказал. Много кто много чего говорит. — Может, все-таки ответишь? — Да-да, сейчас! — наблюдаю за твоим руками: ты то складываешь их домиком, то сжимаешь на груди, то указательными пальцами прямо в небо. — Ладно, а то Намджун меня убьет. Сейчас, минуточку, не скучай. Мне уже не до твоих слов, я где-то в себе и в результатах поиска шазама, который выдал сразу несколько версий. Alone — Burna Boy. Кровь, наконец-то, остановилась и теперь, оказавшись невольным свидетелем чужого разговора, я пытаюсь отыскать оригинал чужой мелодии звонка. Хорошими песнями надо делиться, Ким Тэхен. Пока один — один. — Прямо сейчас? Слушай, Намджун, время пол одиннадцатого, а ты предлагаешь мне тащиться на другой конец города? Ты, конечно, мой лучший друг, но… — ты поднимаешься и закатываешь глаза, когда я на тебя смотрю. Мне снова отчего-то смешно. — Ладно, хорошо, но с тебя самый дорогой коньяк, который имеется в твоей коллекции, и самый вкусный поздний ужин. Ты меня понял? Отлично. Скоро буду. Когда разговор заканчивается, я оборачиваюсь, вижу, как ты расхаживаешь кругами по старым деревянным дощечкам. — «Мне пора уходить. Ты останешься после меня… Я пошел. Пусть приснятся кусты» — Что? — мой мозг уже окончательно закипел от этого парня по имени Ким Тэхен. — Бродский. Я поехал спасать друга, мне надо идти, — почему-то твое лицо немного понурое. Мне не ясны причины таких изменений. — Я бессилен перед вкусным ужином и хорошим алкоголем, — снова переводишь все в шутку. — Что-то серьезное случилось? — Экзистенциальный кризис на пороге тридцати лет. В такие времена нужно крепкое плечо и бутылка чего-то еще крепче. Хотя, что я рассказываю? Вырастишь — узнаешь. Позвонил, говорит, коньяк есть, а плеча нет. И кто же, если не я? — встаешь ко мне спиной, — взгляни на эти плечи. За них только держаться и только на них опираться. — В добрый путь, спасатель, — устало смеюсь и тру ладошками сонные глаза. — Песню никому не включай, два градуса держи в кармане, про параллельные вселенные тоже не забывай. При следующей встрече все проверю, — и быстрым, но легким шагом прямо к оживленной улице. — Заколочки в волосах просто чудо, Чонгук-и. Я даже не успеваю что-то сказать. Остаюсь наедине со своей недосказанностью. И легким румянцем. Не знаю, о какой следующей встрече шла речь, ведь у нас нет никаких контактов друг друга. Разве возможно встретиться случайно еще раз? Разве что здесь. И здесь будет совсем не случайно. Теперь мне предельно ясен намек. Встретимся, только если оба захотим. Так, Тэхен? Хочется спать. Море поет свою колыбельную, шумя непослушными волнами. Луна прячет свой блеск и сияние за мягким одеялом кучевых облаков. Маленькие звездочки бегут к ней. Где-то снова слышен гром. Наверное, снова будет дождь. Надо собираться. А я почему-то снова пытаюсь приоткрыть шкатулку с забытыми мечтами. Думаю о параллельных вселенных. Все из-за тебя. Снова совершаю совсем не характерные для меня вещи. Разрешаю себе немного пофантазировать. Сквозь замочную скважину старой шкатулки проскальзывают парочка искрящихся мечт. Напеваю чужую мелодию звонка. Говорю же, заразительно. Может быть, в одном из несуществующих миров я успешный певец, который занят делом всей своей жизни, любим и принят своими слушателями. У меня красивый и звонкий голос, а мои песни способны осчастливить миллионы. Мне нелегко, но я настолько доволен тем, кто я есть, что справляюсь с любыми невзгодами. Я привязан к этому делу душой и сердцем, и переполнен искренней любовью каждого, кому хоть немного дорог. И мне хочется отплатить каждому тем же. Я горд и счастлив. И услышан. Наконец-то. Осознаю свою нужность. Паззл собран. Тогда в другом — я талантливый психотерапевт, который переживает за каждого пациента, как за своего близкого друга, который борется за каждого и помогает найти новый смысл там, где, казалось бы, уже ничего нет. Чем ярче фантазии, тем сильнее мечты, тем больше влаги скапливается в уголках глаз — тем больше соленые капли, падающие на щеки, тем громче всхлипы от собственного ничтожества. Я ярко вижу себя в каждой спрятанной от меня вселенной. Еще ярче я ощущаю, как остро нуждаюсь во всем этом. В исполненных мечтах, а не разбитых ожиданиях. Мне больно до скрежета зубов и спазмов в сердце. Мне тошно от самого себя. Спустя долгое время я напомнил себе, почему та шкатулка закрыта и почему она должна такой оставаться. Глупо было думать, что все это приведет к чему-то другому. У меня в ушах мелодии моих песен из соседней вселенной, в руках — тепло от рук спасенного пациента, на лбу — поцелуй любимого человека, которого никогда не было. Я чертовски одинок и ничтожен. Наверное, моя здешняя жизнь — просто неудачная попытка, сбой в программе, поэтому все и идет наперекосяк. Должна же быть хоть одна вселенная с плохим экземпляром Чон Чонгука? Ей оказался я. Надо смириться и верить, что я счастлив где-то еще. Где-то каждый вечер я благодарю Бога и себя за то, что живу своей лучшей жизнью. Пока здесь пытаюсь еле-еле сводить концы с концами и хвататься за почти сломленный дух, надеясь, что он продержится еще немного. Весь экран телефона в слезах, он загорается — там новое сообщение от Юнги. Он меня потерял. Теперь точно надо домой. Рядом упаковка салфеток, оставленная Тэхеном. Она очень кстати — надо вытереть слезы, чтобы никто не заметил. Гоню прочь бессмысленные разговоры, чужие глаза, попытки быть смелее. Глаза щиплет от розовых стекл. Забыть, забыть, забыть. И вернуться в прежнее черно-белое состояние. Так безопаснее. Так без риска и новых ощущений. Без жизни тоже, но это не главное. Ненависти так много, внутри меня пожар синего пламени, а в нем горит все, что могло бы дать мне хорошую жизнь. Отчетливо вижу, как горю сам, а потом — холодную воду и долгое шипение нахлынувшего пара. Даже не знаю, почему я совсем не удивляюсь, а наоборот — улыбаюсь, вопреки соленой влаге на глазах и только что угасшему, казалось бы, смертельному огню, когда вижу на упаковке салфеток стикер с номером. «Если захочется поболтать со странным, но очень красивым брюнетом, то вот цепочка цифр, ведущая к его бархатному голосу ;)» «Where'd you come from? Where'd you come from?» — и только эти строчки звучат эхом в моей голове.