Vamses

      — Давай быстрее, Чонгук, — звучит третий раз за последние пять минут. — Мы так пропустим всё веселье, — нетерпеливо наматывает круги перевозбуждённый демон.       Постукивания по воображаемым часам, тяжёлые вздохи и ругательства на латыни не помогли ускорить сборы. Терпение уверенно идёт по швам, пытаясь выбросить весь адский характер на свободу. Точно в лицо одному вампиру.       У них нет времени, чтобы тратить его на такие глупости, как неспешное прихорашивание идеальности. По крайней мере, не сегодня.       Приходится использовать нехитрую уловку, выхватив из холодных пальцев прозрачный блеск для губ, чтобы, наконец-то, заполучить внимание.       — Эй, — как и очевидное недовольство в ответ.       Чонгук отвлекается от созерцания самого себя в специальном магическом зеркале, нахмурив брови.       В их мире, как и в человеческом, технологии развиваются с каждым годом, не отставая от эпохи современности. Новое удобство позволяет каждому вампиру беспроблемно наслаждаться своим прекрасным обликом, не тратясь больше на поиск и услуги талантливых портретистов.       Зеркало значительно упростило смену стиля. Теперь это не испытание на усидчивость и потерю энтузиазма ещё хоть раз заниматься преображениями. Как буквально полвека назад, когда порыв сделать пирсинг на лице или изменить причёску, или даже покрас волос — приходилось превращать в смиренное позирование на несколько часов. И всё ради того, чтобы глянуть: подходит ли насыщенный алый, словно только добытая кровь, или стоит вернуться к привычному чёрному. Даже если, предсказуемо, чаша на весах выбора всегда склонялась к темноте.       Юнги мысленно благодарит тех, кто занимается изобретением магических артефактов, иначе бы с такими сборами они точно не вышли из дома до следующего полнолуния.       Чёртов вампирский перфекционизм и внутреннее ослепительное сияние, которое нужно отполировать и снаружи, не выпустили бы никуда так просто.       — Дай сюда, — Чонгук требовательно протягивает руку, сгибая пальцы. Кристальный намёк на возвращение своей вещи.       Юнги такие кристаллы разбивает вдребезги. Он отбивает пять по его ладони и прячет тюбик с блеском в задний карман джинс. Веселится, не скрывая. У него сегодняшняя ночь запускает в крови выброс адреналина сильнее извержения вулкана. Всяким холодным вампирам не понять.       — Не отдам, — уклоняется от летящего в голову кулака с безумной улыбкой.       Давно привычные шуточные сражения без применения силы или настоящей агрессии — знают оба. Хоть и могут ненадолго забывать, когда речь про последний пончик или дольку шоколада.       Человеческие сладости ввели зависимость им обоим.       — Иначе ты ещё часа два перед своим ненаглядным зеркалом проторчишь, — не слушая дальше никаких пререканий, Юнги перехватывает прохладную руку, и на буксире тащит за собой на выход из комнаты.       Хотя тут не грех и всю жизнь простоять, в этом демон признаётся сам себе с лёгкой завистью, смотря на олицетворение возбуждающей порочности.       Чонгук вырядился слишком нахально для того, кто не собирался пускаться во все тяжкие и лишь твердил об отказе вылазить из плена одеял. Ещё вчера ныл о невозможности противиться гравитации, сила действия которой усиливается в тысячу раз именно в кровати. А сегодня смог не только одержать победу и подняться на ноги, но и успел выбрать наряд для лучшего демонстрирования себя.       Полностью чёрный, выгодно контрастирующий с аристократичной бледностью, подчёркивает прелести фигуры. Зауженные штаны притягивают взгляд, точно на крепкие бёдра. Оторваться сложно, сканирование ломается на первой же фазе. Но стоит подняться глазам выше, зацепиться за рельефы тела, чтобы не соскальзывать снова, эффект только усиливается. Там заправленная рубашка показывает выпирающие ключицы, там поверх пиджак с вплетёнными серебряными нитями, идеально завершает целостность образа. Прибавляет больше мужественности, желания. Доплетает липкую сеть, из которой обратно никакому мотыльку вылететь не удастся.       Не будь они настоящими друзьями, Юнги бы уже с превеликой радостью снимал одежду сначала с себя, потом с вампира, не отходя далеко от стены. Его демоническая сущность всегда слаба на сексуальность и падка на соблазнительную нечисть.       Чонгук закатывает глаза, показательно громко цокнув языком, освобождаясь от хватки. Пока его не протащили за руку до самого пункта назначения — Юнги может и не такое. И с видом вселенской важности поправляет смявшуюся ткань пиджака, с тенью грусти посматривая обратно в гостиную.       Сбежать и спрятаться в шкаф ещё не поздно — мимолётная глупая мысль.       Следом за ней уже правильная — бессмысленно, когда в твоей квартире крутится демон, который не отстанет.       Даже если выходить из любимой квартирки в шумную суматоху несмолкаемого города не хочется. И менять уютный просмотр романтических дорам под пледом с кружкой какао и маршмеллоу на какой-то новомодный клуб посреди города. Потому что: «вытаскивай свою задницу по доброй воле, иначе я отсюда никуда не уйду, ещё и призову сотню низших демонов, а ты знаешь, сколько от них головной боли»‎. Чонгук знает, проходили.       — Юни, это точно ты? Слишком уж активный, — подкалывает, пихнув в бок, зачёсывая назад длинную чёлку. Отросшие пряди проскальзывают между пальцев, как очередное напоминание о длительном сидении дома.       Может, и правда пора стряхнуть с себя пыль.       — Чони, это точно ты? Слишком уж говнюк, — парирует в ответ. Застёгивает серьгу в левом ухе, одобрительно кивнув самому себе в выборе золотого колечка, и щёлкает пальцами, словно что-то вспомнил: — Хотя постойте, ты всегда такой, — поворачивается к вампиру, щёлкнув по носу.       — Тогда я остаюсь дома.       — Вот об этом я и говорю, — тяжёлый вздох сам падает под ноги, оставшись раздавленным в спешке.       Юнги выталкивает засидевшегося затворника за дверь, по-хозяйски закрывая чужую квартиру. Даже проверяет автоблокировку, дёргая за ручку, чтобы его лишний раз не доканывали.       — Ты из дома, кажется, с прошлого столетия не выходил никуда, — справедливо напоминает, пока лифт не добрался до их этажа.       Вампиры, конечно, те ещё неисправимые домоседы. Могут проводить недели без выхода на улицу. Для них в приоритете всегда уют и спокойствие в неторопливом образе жизни. Одиночество — не враг, а ручной зверёк, с которым можно забыть о мире снаружи.       Лучший день — рефлексия глубоко в себе и просмотр дождя за окном. Что они там видят, в этих призрачных каплях, Юнги не понять. Зато он понимает, что его друг бьёт все рекорды, наслаждаясь сполна веком, когда можно не выходить даже на охоту в поисках пищи. На специальных сайтах заказывая запас пакетиков с донорской кровью, а на обычных — человеческой еды, к которой он слишком пристрастился.       Они молча спускаются на подземную парковку, подходят к мерседесу Юнги, пока Чонгук, игнорируя предыдущие реплики, предпочитает делать задумчивый вид, усаживаясь на пассажирское сиденье.       — И к чему такая спешка? — всё же интересуется, когда стрелка на спидометре уже за сто и машина ловко скользит по ночной дороге.       В этот момент, когда улица поглощена темнотой, на небе белоснежная таблетка луны дарит энергетическую подкормку таким, как они, и ночной бодрящий воздух подхватывает осеннюю свежесть — внутрь заползает удовольствие. Будит из спячки вампирскую сущность. Перебивает недавние отговорки.       — Так Хэллоуин же, — бросает Юнги с интонацией, словно это самое очевидное и понятное в мире, не отвлекаясь от вождения. — Обожаю этот праздник, — продолжает с нескрываемым восторгом. — Людишки наряжаются в разные костюмы нечисти, стараясь перещеголять друг друга, даже не догадываясь о том, что живут с нами рядом.       — И что?       — Я наслаждаюсь этим зрелищем, — Чонгук усмехается, заметив как в чужих глазах загораются искры, в темноте салона отливающие алым, а губы растягиваются в хищный оскал. — Разве тебя не веселят все эти костюмы вампиров с длинными вельветовыми плащами и высокими воротниками? Серьёзно, вы такие хоть когда-то носили?       Их знакомство переросло масштабы человеческой жизни, но среди тех, кто считает не дни, а года, их дружба длится не так долго. Вдруг Юнги не всё знает о мире моды других созданий тьмы, сам предпочитая рваные джинсы и кожанки.       У Чонгука возмущение срывается в голосе:       — Ты ещё про чеснок поговори, чтобы мне настроение окончательно испортить, — он фыркает, скрестив руки на груди, отворачиваясь обратно к окну.       Болезненная тема, вызывающая каждый раз нервный тик, обессиленное отчаяние и страдальческое поскуливание оскорблённого внутреннего зверя.       Не все мифы вокруг них ложь. Во многом есть и правда, полученная счастливчиками в разные временные промежутки. Охотники, друзья, любовники — кто угодно из них разносил новые подробности быстрее ветра в мире людей.       Взять ту же неспособность видеть своё отражение в обычных зеркалах. Достаточно лишь маскировать её для смертных при помощи чар, накладывая простую иллюзию.       Но есть такие откровенные глупости, выдуманные для зрелищности кинематографа, от которых Чонгука иногда знатно потряхивает. Приходится успокаивать себя спасительным сладким, лишь бы не сорваться к этим горе-сценаристам, рассказывать подробно, как всё происходит в реальности.       — Ох, а сколько разврата… — тянет мечтательно Юнги, забывая о теме вампиров. — С каждым годом ткани на костюмах всё меньше, а открытой кожи всё больше. А какой улов для заключения сделок, ты не представляешь, — он несдержанно взмахивает одной рукой в воздухе, восторженно выпуская всё больше искр в радужку глаз. — Я за одну ночь свой годовой план могу выполнить. Пока они, спрятав трусливость в алкоголе и неверии во всё, что неподвластно их разуму, заключают договор.       — Я понял-понял, твой лучший вечер в году. Меня ты зачем вытянул? — Чонгук на самом деле знает. И не возражает настолько, насколько хочет показать из вредности. Очевидно, им это обоим известно, иначе бы Юнги никогда не пошёл против его воли.       Потребность покрасоваться на публике, половить голодные взгляды, почувствовать себя всё ещё способным сводить окружающих с ума — уже давно не получала должной подкормки скрытого хищника. Жажда в вампирах течёт не столько из-за крови, сколько в этом самом чувстве общего желания.       Они доезжают меньше, чем за двадцать минут, припарковавшись около элитного, далеко не грязного или вонючего, клуба, как Чонгук успел себе напредставлять. Внешний вид которого он рассматривает, оценивая украшения и вывеску, пока Юнги, сверкая белоснежными зубами, даёт белые глянцевые карточки громиле на входе. Он что-то шепчет, после чего их также с улыбкой пропускают внутрь. Чонгук даже не спрашивает, молча заходя следом.       Где-то здесь и проходит невидимая граница, которая делит мир на тот, спокойный и осознанно-неторопливый, что остаётся позади, и неукротимый, безрассудный, встречающий, как хорошего знакомого с радостью.       — Тебе пора развлечься, дружище, пока не покрылся паутиной, — ответ на последний вопрос. Юнги укладывает руку на чужие лопатки, галантно пропуская вампира вперёд в полумрак помещения.       Граница пройдена, как внешняя, так и внутренняя. Тихий скрип замков не слышен в громкой музыке.       Первым в глаза бросается оформление. И над ним тут явно постарались. Сдержанная цветовая гамма талантливо превращает это место в притягательное логово для посиделок. Теперь понятно, почему Юнги так тянуло именно сюда. Есть здесь неуловимое, едва заметное, что положительно влияет на всю атмосферу. Оставляет приятный отпечаток на уровне выше физического. Без чрезмерной вычурности, с красиво переплетенной паутиной под потолком и на стенах, светящимися тыквами с обилием вырезанных рожиц и чёрными свечами на каждом столе.       И главное, что замечается следом, с потрясающе приветливым скелетом около самого входа. По неизвестной причине одетого в школьную форму Хогвартса, с метлой в руке и встроенными неоново-зелёными светодиодами в глазах.       Чонгук старательно держит себя в руках, чтобы не утащить его прямо сейчас к себе домой, поставив в прихожей. Его любовь к безделушкам восторженно хлопает в ладоши, делая для себя пометку найти такого же.       Чонгук забывает об очередной перепалке, отвлекаясь с почти детским восторгом, настолько искренним и чистым, но далеко выходящим за его сегодняшний образ, что со стороны вызывает смешок.       — Не надо мне… — начинает свою тираду, пока они осматривают весь зал с возвышенности, так и стоя рядом с прелестным Тони — учеником Слизерина. Уже успев наделить скелета подходящим именем.       — У тебя секс когда последний раз был? — прилетает неожиданно. Бейсбольным мячом метко в лоб, вместе с прищуренными глазами и не сдерживаемой ухмылкой. Издевается питчер недоделанный.       — Не твоё дело, — Чонгук складывает руки на груди, скрипя зубами, совершенно не желая обсуждать такие темы с этим мелким исчадием ада, для которого слово «воздержание» — непонятный набор звуков.       — Вот и я о том же, — кивает головой утвердительно самому себе. — Так что дерзай, выходи в открытое море из своей скучной закрытой гавани, — укладывает руки на широкие плечи, стряхивая несуществующие пылинки, и приподнимается на носках, издевательски прошептав последние слова в ухо: — Отсоси там у кого-нибудь.       — Юнги! — буквально вскрикивает вампир, скидывая чужие ладони.       Юнги на это, смеясь, отпрыгивает в сторону, уворачиваясь от кулака. Реакция даже лучше, чем он мог представить.       — Я про свежую кровь говорил, живую. Текущую сладко внутри какого-нибудь парнишки. Или девушки, если будет угодно. А ты о чём подумал? — Чонгук открывает рот, чтобы грубо сказать о чём тут подумал бы любой, но его прерывают довольным свистом.       Юнги отключается от него, попав в родную стихию, заметив для себя шикарный экспонат.       — Удачной охоты. Нам обоим, — напоследок стучит по плечам, подбадривая, против воли заряжая своей энергетикой. Перед тем как скрыться окончательно. Толпа его радостно глотает и принимает, помогает добраться к танцующему парню в облегающих кожаных штанах и прозрачной блузе.       Чонгук безразлично оценивает его выбор, для себя не ощутив наплыва посоперничать за выбор в свою пользу. Не в его вкусе.       — Ну, может и правда надо меньше грузиться? — вопрос для нового лучшего друга, который продолжает молчать, сверкая изумрудными глазами. Отличный собеседник, умеет выслушать и поддержать. — Не зря же я собирался и выходил из дома, в конце концов.       Чонгук тяжело вздыхает, с обречённостью посмотрев на улыбчивого Тони, поправляя его чёрно-зеленую накидку. Пока тихое и совершенно неясное предчувствие не покидает тело, толкает его, манит задержаться здесь. Вяжет узлами, но не даёт развернуться к выходу.       Чонгук своим чувствам доверяет, хоть и объяснить не может.       Такое с ним было последний раз лет двести назад на охоте. Тогда чутьё било тревогу, закладывало уши, вертело мир перед глазами, заставляя задыхаться от паники. А сейчас, скорее, нежно шепчет, успокаивает, незнакомым теплом разливается под рёбрами. О чём-то важном тихо поёт. Главное — прислушаться к этой мелодии.       Чонгук слушает и остаётся. По привычке треплет волосы на затылке, забывая об укладке, и уверенно двигается к барной стойке. Сразу заказывая любимый виски со льдом у бармена-лепрекона с рыжими прядями, забавно подпрыгивающими, когда он приветливо кивает на заказ.       Чонгук усаживается, продолжая держаться отстранёно. Незаинтересованно осматривается по сторонам, подпирая щёку кулаком.       В глазах темнота поглощает пространство. Изучает, перебирает на детали и отпускает обратно. Расслабленный взгляд лениво скользит по людям, их костюмам. С каждой секундой просмотра развернувшейся комедии в самом лучшем качестве, сменяя гнев на милость.       Возможно, один вредный демон был прав и наблюдать за танцующими ведьмами, шипящими друг на друга стоит увидеть соперницу в более обтягивающем костюме; и целым полчищем оборотней вместе с зомби — действительно крайне забавно. Хотя их чересчур, несмотря на разнообразие макияжа. Вампиров ещё больше, как обычно в образе, навязанном очередным глупым фильмом. На что Чонгук устало закатывает глаза, не удержавшись. Та зона сразу попадает в игнор. Зато дальше от неё находится больше развлечений для просмотра.       В поле зрения сразу попадает парень в костюме Человека-паука, энергично выполняющий акробатические трюки ради, внимательно следящего за ним, Железного человека. Отчаянные попытки привлечь внимание от него идут яркими волнами. Такими же отчётливыми, как те, что он пускает телом.       Чонгук усмехается, скрываясь за своим бокалом. Такой Марвел он видит впервые.       Усмешка становится шире, когда недалеко от них Харли Квинн прилюдно отвергает очередного Джокера, размахивая битой. И, виляя задницей в коротеньких шортах, идёт покорять Женщину-кошку.       Видимо, такие вечера и места, становятся значимыми не только для демонов, но и для самих людей.       Нацепив маски, спрятав себя за костюмами, они становятся свободней. В таких масках, кажется, куда больше настоящего, чем в тех, что приходится носить ежедневно.       Оказываясь среди людей, Чонгуку всегда было интересно наблюдать за ними: за их привычками, действиями, внешностью и непохожестью друг на друга.       В компании виски изучать других становилось ещё интереснее. Алкоголь, расплавленным янтаре, мерцает в стакане, неторопливо исчезая. Придаёт раскрепощения, забирает негативные мысли о принятом решении.       И Чонгук окончательно перестаёт жалеть, прощая этому месту любые минусы, когда взгляд случайно цепляется за фигуру, сидящую одиноко на диванчике.       Минус — его вытащили из дома. Минус — он не любит людные места. Особенно ночные клубы с их слепящими прожекторами и неизвестными хитами, от которых закладывает уши и теряется координация.       Но минус на минус дают плюс. В его случае чертовски горячий, мысленно полыхающий огненно-красным, заставляющий мгновенно забыть о каких-то там претензиях.       Даже издалека провоцирует ломать внутренние оковы, на которые Чонгук сам себя посадил из-за лени заводить знакомства и покидать уютную квартиру.       Вот оно. То, что не отпускало ни на секунду. Мгновенно отзывается потяжелевшим дыханием. Оно сбивается, скручивается в спираль у основания живота. Внутренний компас больше не дрожит, застыл на выбранном.       Вампирское чувство одобрительно урчит, считывает по иллюзорным колебаниям света, что нужный человек нашёлся.       Может быть, куда масштабней, чем показалось сейчас.       Чонгук расстёгивает пуговицу на рубашке, залпом осушает бокал, не сморщившись, и без промедления направляется к жемчужине этого места. К сиянию, что тянет.       Остальные рассеиваются туманом, перестают существовать в одном сером вихре.       — Puis-je vous offrir à boire? — первое, что говорит, желая произвести впечатление чистым произношением.       За свою жизнь Чонгук изучил многие языки, овладев ими в совершенстве по большей части от скуки. Но для себя всегда выделяя французский: с его притягательностью, с заметными оттенками флирта и пудровым намёком на симпатию.       Парень отвлекается от экрана смартфона, непонимающе выгибая бровь, когда к нему присаживаются рядом. А Чонгук в этот момент понимает насколько слаб перед этим взглядом.       Оказывается, всё-таки легко победить вампира. И никакой осиновый кол не нужен.       Достаточно отыскать кого-то необычного, уникального, кто сумеет мгновенно завладеть подсознанием. И сердце, даже без оружия, уже пробито.       Чонгук рассыпается на части. Ощущает этот слом на всех уровнях: от физического до ментального. Идёт трещинами, но не успевает рассыпаться, как его склеивают заново тягучим взглядом.       Эти глаза пронзают, собрав в себе миллионы карамельных осколков.       Весь парень — белоснежный, точно драгоценная жемчужина. Его образ полная противоположность, пользуется законом притяжения для лучшего эффекта.       На нём белые джинсы, длинная футболка под такого же цвета лёгкой курткой, оголяющей привлекательную смуглую шею.       Чонгук громко сглатывает, ругая себя за реакцию. Он давно перерос низменные слабости всех начинающих вампиров, когда вид привлекательной шеи вызывал голод и желание, отключая разум.       Но здесь снова становится неопытным новичком.       И ему не стыдно. Особенно заметив абстрактную татуировку, разросшуюся чёрными ветвями по коже. Она похожа на метку, уходящую вниз, под ткань.       Её бы хотелось изучить, узнать, как далеко она тянется. Открывая для себя новое медленно и с наслаждением.       — Я не говорю по-французски, — наконец отвечает, добивая сверху низким, бархатным голосом.       И это несправедливо.       У него голос звучит идеальной симфонией, заставляя Чонгука непроизвольно прикрыть глаза для секундного перерыва.       Всего обрушивается так много и сразу, что кажется на грудную клетку сбросили якорь, чтобы надёжно закрепить его здесь, с жемчужиной, не дать уплыть дальше.       И вдруг просыпается абсолютно нелепое прочувствование себя героем всех шуток про вампиров. Потому что хочется прямо сейчас лечь в гроб, заснув с этим сказочным образом, выбитым на внутренней стороне век.       — Я предложил выпить, — Чонгук хрипит, прокашливаясь. Смотрит заворожённо на появившуюся улыбку.       — О, — а он задумчиво постукивает себя по пухлым губам указательным пальцем, будто случайно, абсолютно невинно. И Чонгук ведётся, приклеивая к ним взгляд, облизнувшись. — Но ты мог сразу так сказать, без игр с переводом.       Он заинтересованно поворачивается к собеседнику полубоком, согнув левую ногу, усаживаясь на неё для удобства. Неприкрыто разглядывает, слегка склонив голову. Ведёт взгляд ниже, рассматривая тело с довольной улыбкой. Проходится так плавно и внимательно, будто оставляет свой след.       Дорожкой из сахара от глаз к торсу.       В этом прищуре, во взгляде, есть что-то мучительное, призывающее сбросить одежду прямо здесь. Только бы подарить друг другу возможность без помех насладиться кожей к коже.       Дать весь спектр ощущений от холода вампира к теплу человека.       На секунду вся уверенность в собственной неотразимой привлекательности стирается, смотря на кого-то настолько сексуального, совершенно неповторимого, ровно до того момента, как этот кто-то не облизнул свои губы, подогревая воздух ещё на несколько градусов выше.       Чонгук путается в своих мыслях, теряется, не видит пути, ослеплённый сиянием своей жемчужины.       Хэллоуин в этом году странно влияет на его сознание.       Хотя… вряд ли дело в этом.       — Но с играми куда интересней, не считаешь, ma perle rare? — Чонгук двигается ближе, ощутимо нарушает личное пространство.       Он так слаб перед этим притяжением, что уже не против разбиться, лишь бы о его поверхность.       — А мне придётся постоянно переспрашивать, как в этот раз ты меня обозвал? — он наклоняется, нерешительно прикоснувшись костяшками пальцев прохладной щеки, закусив губу. Следит за реакцией, смотрит точно в глаза, гипнотизируя глубиной своих.       — Тогда я не буду замолкать, постоянно дразня по-французски, — накрывает его руку поверх своей.       Показывает каждым касанием и взглядом свою заинтересованность. Медленно наклоняется к лицу, носом проводит по скуле. От кожи приятно пахнет чистотой, каким-то кремом и немного парфюмом.       Чонгук начинает им дышать, тянется ближе.       Вот где самая мощная гравитация. Всё это время скрывалась в человеке.       Вот где новое поражение.       Чонгук пусть и вампир, повидавший многое, узнав все прелести бессмертия, но, как и любой, имеет свои слабости.       Перед нежным ненавязчивым запахом. Когда стоило наклониться ближе, спуститься к шее, втянув аромат, и тот остался в лёгких.       Перед низким, томным голосом, шепчущим на ухо: «Я, кстати, Тэхён».       Перед этим именем, которое будет повторяться много раз.       Перед милой мордашкой, в секунду меняющейся на мужественное идеальное лицо со скульптурированными чертами. По таким нужно с особой тщательностью путешествовать губами, изучить, запомнить.       По скуле спуститься к уголку губ, чувствуя вцепившиеся в плечи руки и сбитый вдох, стоило прикусить линию челюсти. Тэхён фантастически красив, более того, он в этом прекрасно осведомлен, не стесняясь пользоваться, своей уверенностью увлекая всё дальше.       Перед глазами, в которых можно видеть зарождение новых звёзд и взрыв уже существующих, когда Чонгук приподнимает пальцами лицо за подбородок.       Немой вопрос, такой же ответ. Никаких сомнений или недопонимания. Всё читается без лишних уловок, просто и понятно.       Перед полуулыбкой, напоминающей демонический оскал, когда губы Тэхёна обожгло ответное: «Чонгук», ставящее печать.       Перед мягкостью, податливостью, сгораемых в ответном желании.       Слабости выбрали для себя лучший облик.       Тэхён выбрал стать хранилищем этого списка. В момент, когда добровольно отдаёт свои губы на растерзание. Зарывается пальцами в волосы, тянет к себе ближе. Сам инициативно играет с сухими и горячими губами Чонгука. Кусает, дразнит, засасывая нижнюю, словно ждал этот момент долгие годы. И наконец смог дорваться.       Чонгук приоткрывает глаза, потерявшие обсидиан в алом рубине.       Когда-то ему говорили, что это пугает. Алый — значит страх. Но для него алый — полная отдача моменту.       Он не может объяснить проснувшийся голод. Это безумие. Для него не существовало такой потребности в ком-то. Чонгуку хочется его всего искусать, съесть, только бы не отрываться.       Это, очевидно, далеко не первый поцелуй, не сотый, но впервые настолько правильный.       Он укладывает руки на бёдра Тэхёна, большими пальцами рисуя круги. И, не удержавшись, прокусывает его губу до крови непроизвольно удлинившимися клыками. Тот вздрагивает от секундной боли, не отстраняется, не бьёт. Лишь тихо стонет, крепче хватается за волосы, когда губы жадно всасывают.       Чонгук переделает слово «вкус» в его имя.       Лучшая сладость заставляет подавлять скулёж от наслаждения. Хочется испить ещё, самолично забрать всего только себе.       Этот вкус невероятен. Не приторный — пьяняще изысканный, вызывающий мгновенное привыкание. Ни один алкоголь так не дурманит разум, не покрывает рассудок дымчатой тканью.       Поцелуя лучше, ярче, вкуснее — никогда не было.       Поцелуя опасней, жаднее, чувствительней — никогда не будет.       Тэхён звучно разрывает мокрый поцелуй. Дышит тяжело, бегает расфокусированным взглядом, вытирая собственную кровь в уголке рта большим пальцем.       Он определённо не человек. Таких не существует. Чонгук похожих никогда не встречал. Даже демоны не могут стоять с ним в одной линии, оказываясь на много ступеней ниже.       Иначе как объяснить, что вместо ужаса или испуга, в глазах только искрящийся восторг и широкая прямоугольная улыбка, какой нет больше ни у кого.       Кажется, он ненормальный.       Чонгук, кажется, тоже.       Чонгук, кажется, покорён.       — И всё же, — усмехается, языком проведя по своим клыкам, даже не думая их прятать или искать оправдания, слишком довольный такой непонятной реакцией, — почему такая жемчужинка сидит в одиночестве?       — А ты разве не видишь? — театрально хлопает глазами, изображая удивление. Берёт руку, укладывает прохладную ладонь себе на шею, на чернильную метку, откинув голову набок. — Я заражённый, так что лучше и ты беги, пока можешь.       А Чонгук уже не может. Надо было раньше, пока минимальный шанс был.       Теперь он застрял в каждом слове и взмахе ресниц. В песчинках всего, что связано с Тэхёном, собираемых в зыбучие пески.       Он ведёт рукой по рисунку, не торопясь, наблюдая как следом появляются мурашки. Мог бы каждую посчитать, языком собрав их с кожи.       Если Тэхён заражённый, то Чонгук согласен стать его жертвой. Ему не жалко, пусть забирает в своё пользование, пусть поглотит. Или, если повезёт, стать его лекарством, чтобы и дальше лишаться рассудка, но уже вместе.       — Не волнуйся, я иммунный. В лабиринт не сбегу.       «Никуда не сбегу», — остаётся неозвученным.       Импульсивно и быстро, но Чонгук не зря прожил столько лет, встречал многих людей, чтобы так глупо терять то особенное, что подарила эта ночь.       Весь пройденный опыт вёл к одной встрече, все прожитые годы должны были сойтись в этой точке.       Тэхён смеётся удовлетворённо. Разносит смех, несмотря на громкие басы музыки. Его игру приняли, поняли по незначительной отсылке. Приятная мелочь, а отзывается довольными трепетом, когда настроены на одну волну. Он двигается ближе, практически укладывается на Чонгука. И взглядом пытается сказать больше слов.       — Даже когда я стану обезумевшим? — вкрадчивый шёпот на ухо поднимает волосы дыбом, прерывается резким укусом за мочку, и теперь уже Чонгук вздрагивает от неожиданности, как в отместку за ту первую каплю крови.       — Особенно тогда, — едва двигает сухими губами.       — Что же делать с моей скверной? — не переставая посмеиваться, Тэхён расстёгивает две пуговицы на чёрной рубашке, совершенно не заботясь о чужом мнении или взглядах.       У них мир сжался. Собрался в сферу в пределах для двоих, ограничивая от остального. У них взгляды забираются внутрь друг друга, всё хотят залезть поглубже и увидеть то, что никто и никогда до этого не различал.       — Сначала придётся посмотреть докуда она дошла. Очень внимательно рассмотреть…       — А потом? — перебивает, горячим дыханием по щекам.       — А потом я буду стирать эту метку с твоей сладкой кожи, — Чонгук перехватывает его руки, замирая. Голос опускается на тональность от напряжения. Радужки практически затопило рубиновым предвкушением. — Снаружи: поцелуями, — подтверждает губами в кончик носа, — а изнутри: заполняя тебя собой. Отдам весь свой иммунитет.       Тэхён не скрывает реакции, только тянется снова ближе, действиями подкрепляет слова.       — Думаешь, так будет эффективней?       Чонгук мало может думать, он едва держится. Ладонью ведёт по шее, спускается к груди и ниже, забираясь под футболку. Тёплая кожа приятная, на контрасте от его ледяных пальцев приятная вдвойне.       — Я уверен, — хрипит в ответ.       — Как я могу тогда отказаться от такого заманчивого лечения, — его едва слышно, шёпот остаётся порывом воздуха на коже. Глаза чернеют, теряют концентрацию, но смотрят также внимательно, губы поджаты — и это новый виток сумасшествия.       Хватило трёх секунд, Чонгук считал, узнавая предел своей выдержки. Как выяснилось, хреновой и слабой выдержки. Чтобы с силой прижаться к искусанным губам снова, цепляясь за распахнутый ворот куртки и потянув на себя.       Этот поцелуй ещё безумней прежнего, в нём привкус начала, в нём губы могут общаться, сталкиваясь вместе.       Чонгук чувствует довольную улыбку, сцеловывает, забирает себе. Чувствует, как она пропадает в коротком стоне, в движении губ навстречу. Чувствует руки, забравшиеся под пиджак, на уже полуголую грудь.       Чувствует-чувствует-чувствует.       Под холодными пальцами бьётся ускоренный ритм, там даёт о себе знать живое, горячее, так близко к своему не такому уж и заледенелому.       Чонгук целует требовательно, жадно, словно хочет объяснить и понять всё сразу. Языком исследует нёбо добровольно разомкнувшего губы Тэхёна. У них соревнование на жадность, забрать всё себе, испить до дна, добраться до источника этой энергии.       Тэхён сам притягивает Чонгука за шею, целует также настойчиво, лишая возможности вдохнуть. Дыхание окончательно становится общим. В забеге по кругу, теряясь между губ.       И всё, что было раньше — теперь не больше, чем подростковые шалости, не дотягивающие до подобного уровня.       Да и трудно достать так высоко, тут никакая лестница не поможет. Если только собранная из совместных моментов.       Чонгук уверен, отметая последние сомнения, когда ловит губами проворный язык, пробирающийся всё глубже, что Тэхён — физическое воплощение похоти, отправленное на Землю по его душу.       Уверен, когда тот проворно залазит к нему на колени. Не даёт губам расстаться, как и языкам. И начинает двигать бёдрами, возбуждая всё больше. А ведь Чонгук знаком с суккубами, но такое даже для него в новинку. Такая безумная отдача и совершенное, идеальное в общем-то, бесстыдство.       У него почти полтора года никого не было, а может дольше, Чонгук не вёл записей, закрыв себя на замки. Может поэтому, а может из-за того, с кем именно он сейчас, у него отлетают последние тормоза. Он перемещает руки на ягодицы, сжимает и со всем упорством старается не кончить от одного только трения.       Мыслей с каждой секундой меньше, они пузырями лопаются под тяжестью давления. А их остатков не хватает на размышления.       И забывается обо всём на свете.       О противном демоне, которого придётся теперь благодарить за возможность свершения этой встречи. О том, где они находятся, о том как периодически доносятся громкие голоса и споры, перекрикивающие музыку, о том сколько вокруг них людей. О том, что Тэхён почему-то не сбежал, завидев его клыки и глаза. О Тони, который уже и не кажется таким заманчивым экспонатом, по сравнению с этим парнем.       Вот его определённо точно нужно забрать к себе, только не моделью в прихожую. Его в гостиную, в кухню, в спальню — в свою жизнь.       И остаётся только дикая потребность чувствовать, быть с кем-то, получать и отдавать тепло.       Тэхён цепляется за его плечи, растягивает безжалостную пытку, продолжая двигаться взад-вперёд, каждый раз с новой силой проезжаясь по члену. Чонгук не выдерживает, толкаясь бёдрами в ответ, прямо в одежде, на пробу. И получает едва слышный стон, как лучшую награду и наказание.       Сколько же лет Чонгук был ёмкостью для накопленных страсти и покорности, для ненормальной нежности, смешанной с лёгкой грубостью? Для абсурдного при первой встречи собственничества.       Сколько времени в его внутреннем резервуаре топились все эти чувства? Век? Дольше? Властные, громкие, уже не сдержанные границами. Они, эти чувства, расплёскиваются, не дают дышать.       Зато Тэхён отдаёт весь запас кислорода, ему не жалко. И это стоит всех тех лет.       Тэхён закидывает голову назад, держась за плечи, призывает впиться в аппетитную шею. Чонгук не может игнорировать, он сдаётся, легонько кусая за кадык. Не собирается прокусывать для крови, ему не это нужно. Он не больно прихватывает зубами, всасывая кожу, чтобы оставить яркий засос. Ненадолго отстраняется, оценив работу.       Такая метка подходит Тэхёну куда больше чёрных ветвей. Пусть на этих шипах распустятся яркие цветы. Чонгук спускается по нарисованной дорожке, как по ориентиру нужного движения. И, судя по реакции, самого Тэхёна, по прикушенной губе и задержке дыхания, его путь верный.       В глубине души Чонгуку страшно, потому что ситуация с самого начала не под его контролем. Впервые страшно из-за всё тех же чувств, выгрызающих себе проход на свободу. Они всегда были где-то глубоко внутри. Под слоями натоптанной грязи и пыли потерялись, забылись, но увидев свой личный маяк сегодня смогли ожить. Оживляя и самого Чонгука.       А Тэхён его обрекает на цикл смерти-возрождения. Он последний раз скользит по отчётливо выпирающему члену и внезапно поднимается, оставляя только мороз от себя. Молча протягивает руку, демонстрирует безумную улыбку, кивнув головой куда-то в сторону. Чонгуку без разницы где они окажутся: в туалете, на улице или в машине — лишь бы больше не терять так резко это ощущение, согревающее его тело и душу.       Они проходят мимо знакомой барной стойки, заходят вглубь коридора, поднимаются по лестнице и дальше мимо нескольких дверей. Чонгук не разбирает дороги, его маршрут построен вслед за шагами.       Они останавливаются перед массивной дубовой дверью, которую Тэхён открывает ключом. А закрывает чужим телом, прижимая к ней Чонгука. Замирает на секунду, смотрит в алые глаза и не перестаёт удивлять, когда говорит такое простое:       — Красиво.       Не даёт время подумать, сразу сбрасывает чужой пиджак на пол и с силой кусает за ключицу. Чонгук стонет, запрокинув голову, позволяя себе отдаться переполняющим чувствам.       Его глаза назвали красивыми… его не боятся, от него не отходят.       Тэхён, как в подтверждение, вжимается в него, окончательно убирая расстояние. Кусает ещё раз, ниже, сразу зализывая до покраснения. Словно желает посостязаться в оставлении меток и остроте зубов. Сравнять их счёт и вырваться вперёд.       Чонгук не против поддаться и проиграть в этой битве на укусы. У него внутри всё переворачивается. Ему кажется, что он горит, хотя по сравнению с другими, его кожа всегда холодная, но рядом с ним всё иначе.       Вампирское чутьё никогда не кричало так громко. Никогда не заглушало слабые попытки разума сначала разобраться. Вероятно, здесь это и не нужно.       Не в месте, где общее нетерпение иссушивает воздух. Проходится дрожью до кончиков пальцев, на языке оседает томлением с приятным алкогольным привкусом чужой слюны.       Тэхён, дрожащими руками, вытаскивает чёрную рубашку из брюк, потеряв последние капли выдержки. Дёргает её резко в стороны, отрывая пуговицы. Их слабый звон ударов об пол никто не слышит. Между ними звенит громче.       Тэхён не противится рукам, которые стаскивают его куртку, а следом и футболку. Помогает сам избавиться от помех из одежды. Тянется ещё ближе, соприкасаясь телами. Вздрагивает, не успев привыкнуть, от контраста температур, и от ладоней, сжимающих его бока. Так эта разница становится заметней, когда можно прижаться телом.       У Чонгука взгляд падает на рисунок. Теперь он знает, что заканчиваются ветви чуть ниже ключицы. Добрался. Он широко лижет шею, размазывая краску пальцами. Смазывает чёрным пятном. Слушает шумный выдох, оставляя новые напоминания о ночи.       Он выполнил обещание. Метка разрушена, проклятие снято. Дальше новая глава, которую они напишут вместе по своему выбору, там будут важны их чувства. Общие, яркие. Чонгук знает, ощущает каждой клеткой своего тела, какое они могут иметь значение рядом с Тэхёном.       Чонгуку уже не в шутку кажется, что он бегал по тёмному лабиринту, натыкался на очередной тупик или ловушки в поисках этого парня, с которым можно покинуть высокие стены, держащие взаперти.       — Ты обещал дразнить меня по-французски, скажи что-нибудь, — обжигает распухшие губы вместе с лязгом ремня от проворных пальцев, расстёгивающих молнию.       Тэхён тянет Чонгука на себя до тех пор, пока поясницей не упирается в стол. Мгновенно оказываясь на его поверхности при помощи сильных рук, с широко разведенными ногами. Между которыми уже комфортно пристроились, не отрываясь от терзания шеи.       — Tu es mon obsession, — шёпотом на ухо.       Чонгук не знает ничего о нём, о его вкусах или взглядах, но ему хочется верить, что эта возможность появится в ближайшем будущем.       — Je ne peux pas m’arrêter de te regarder, — заключив лицо в чашу рук. Заглядывая в глаза с внезапно серьёзной нежностью.       Ведь другого такого просто не существует. Смотрящего так пронзительно, глазами своими волшебными, трогающего так ласково и жадно, искреннего в своих эмоциях.       — Je suis à toi, — Чонгук признаёт своё полное поражение перед ним, опустив голову.       Следом опускаясь и на колени.       Он повержен, признаёт, снимая со стройных ног остатки одежды. У Тэхёна бёдра крепкие, подкаченные, такие хочется постоянно сжимать, наслаждаясь упругостью кожи. В чём Чонгук не ограничивает свою манию.       — Нашёл антистресс? — смотреть на Тэхёна снизу вверх оказывается новым испытанием. Смотреть, как он усмехается, прикусив кончик языка, оказывается невыносимым.       — Нашёл, — отзеркаливает улыбку. Специально сжимает пальцы крепче, продолжая своё занятие. — Но задница для этого подходит больше… — успевает размышлять, — в следующий раз, боюсь не смогу выпустить её из рук.       Для ответа не находится слов. У Чонгука находится и не теряется кусательное состояние.       Он царапает клыком внутреннюю сторону бедра, выше покраснений от собственных пальцев, слизывает капли крови, удерживая крупно вздрогнувшего Тэхёна на месте. Поднимается поцелуями выше, к аккуратному стоящему члену. Проходится губами от основания до головки, оставляя на себе фантомные ожоги от жара. И открывает для себя новый вкус, слизывая каплю смазки.       — Ах, Чонгуки, — Тэхён тянет протяжно, пятками давит на его лопатки, поощряя к активным действиям, когда его плоть скрывается в глубине чужого рта. — Так хорошо… — он откидывается на правую руку позади себя, абсолютно не смущаясь. Ему и нечего, он выглядит восхитительно: раскрасневшийся, довольный. Прикрывает глаза, свободной рукой зарывается в чёрные волнистые волосы.       А Чонгук находит новую слабость, расслабив горло. У новой слабости запрещённый вид и приятные стоны.       Он старательно заглатывает, языком изучая каждую вздутую венку на члене. Тэхён для него вкусный везде. Его хочется вылизать всего, от него голод совсем дикий. Чонгука ведёт, как давно у него не было. Желание доставить больше удовольствия погружает в себя, как он сам погружается в Тэхёна. Ради него хочется стараться, чтобы он кончил обильно, громко выкрикивая его имя. Чонгук двигает головой, тщательно сосёт чувствительную головку, помогая в такт рукой. Втягивает щёки и смотрит из-под ресниц с внутренней усмешкой. Он доволен собой, от него Тэхён задыхается, от него поджимает пальцы и откидывает со лба взмокшую чёлку.       Не может допустить такого простого поражения, не может отказаться от главного, поэтому, в предчувствии скорого оргазма, Тэхён мягко отстраняет увлечённого Чонгука от себя, потянув наверх за плечи, на уровень своего лица.       — Заполни, — кусает ухо, пока Чонгук пытается позорно не упасть в обморок, — меня, — вытаскивает его член из боксеров, обхватив в кольцо рукой, двигая по всей длине, — собой.       Добивает поверх. Всё в нём устроено так: сказанные слова, интонации — уничтожают, забирают и присваивают себе.       Он спрыгивает со стола, из ящика быстро вытаскивает тюбик смазки, вкладывая в руки. И прогибается грациозно в пояснице, оттопыривая задницу, в которой предусмотрительно виднеется анальная пробка. Чонгук давится, в горле застревает воздух, перед глазами картинка лучше любого качественного порно.       Контролировать себя не получается. Реальность отключается сгоревшей лампочкой.       А Тэхён смотрит из-за плеча зазывающим взглядом. Таким красноречивым и просящим, о каких Чонгук и не догадывался. Его трясёт, он размазывает лубрикант по члену, стараясь особо не задерживаться, чтобы не закончить всё до начала.       Однако в голове успевает проскользнуть склизкая мысль, что Тэхён намеренно пришёл сегодня в клуб ради секса. И что он мог сейчас быть таким раскрытым, стонущим, с каплями пота, скатывающимися вдоль позвоночника — с кем-то другим. От этого озарения болезненно тянет в груди, разбивается о грудную клетку.       Но Чонгук свою жемчужинку спрячет, сам станет крепкой раковиной, которую разбить невозможно. Чтобы без сожалений, без раздумий о ком-то другом. Он Тэхёна хочет беречь, ночами охранять его сон, видеть его спокойствие рядом с собой. Видеть его всего рядом с собой.       Чонгук покажет ему, как могут любить вампиры.       Тэхён падает лбом на гладкую поверхность, не сдерживая громкие стоны, когда Чонгук резко вытаскивает пробку, заменяя тремя пальцами. Двигает быстро, проворачивает пальцы, чтобы найти новый угол. Разводит их в стороны, сгибая в фалангах. Изнутри холодит, это непривычно, чувство новое, добавляет больше ощущений.       Тэхён — искуситель, самый настоящий. Действует мощнейшим афродизиаком. Его влияние хуже, чем полная луна на волков.       Чонгук входит плавно, хватаясь за дрожащие бёдра. Погружается глубже, практически до самого основания. И заворожённо смотрит, как его послушно принимают, сжимаясь вокруг.       — Двигайся, — сипит, сам толкается навстречу, заставляет быть ещё ближе, теснее. На что Чонгук резко, со шлепком, прижимается бёдрами, выходит почти полностью и толкается обратно, выбивая роскошные ноты стонов. Повторяет снова и снова, набирая темп. Идеальная цикличность в шлепках кожи о кожу.       Видеть, как Тэхён сбито дышит, как задыхается от удовольствия, с какой отдачей превращает их секс в истинное наслаждение для обоих — приносит всё больше искр блаженства.       В глазах кроваво-красное пламя давно затопило радужку. Оно сжигает всех, но бережно согревает одного. Обещанием не пугать своей разрушительностью, не навредить, только отгородить от любого зла.       Клыки удлиняются окончательно, внутренний зверь поднимается, согласный в выборе партнёра. Чонгук кусает загривок вскрикнувшего Тэхёна, успокаивающе перебирая его взмокшие волосы. Его не нужно бояться, только не ему.       Решение принято с первого слова. Он Тэхёна не отдаст, сделает своим, но только услышав его согласие прожить больше вечности. Без его позволения он бы не прикоснулся, не осмелился. Поэтому не выпускает феромоны из клыков, но присасывается сильнее, чувствуя горячую кровь во рту.       Эйфория в неразбавленном виде.       Укус меняется поцелуем, слизыванием сладких капель. Как и всё между ними: горячее и нежное.       Ритм не теряется, движения бёдер не сбивается. Тэхён только успевает стонать под ним, сам ведётся на коротком поводке инстинктов и желаний. Это похоже на взрыв. Внутри него точно заложен детонатор, жалко пикающий о последних секундах его жизни.       Такое невозможно повторить ни с кем другим, это безумие совершенно уникально. Весь опыт стирается под губами, исчезает с ласковыми прикосновениями, забывается с шёпотом, который не разобрать. Он не понимает как до сих пор остался в живых, остались ли на его теле чистые места без укусов, синяков от крепкой хватки и засосов.       И, кажется, таймер на нуль, когда Чонгук поднимает его ногу, сменив угол, головкой попадая по простате.       Тэхён так давно это ждал. Не сам секс, а любой близости с ним. Чтобы трогал только он, желал, томился. Тэхён мечтал о встрече так долго, что не может больше удерживать в себе весь спектр чувств. От бледных оттенков до тёмных — и всё вокруг одного конкретного вампира.       Он ногтями царапает поверхность стола, сглатывает скопившуюся слюну, извиваясь под умелыми движениями. Старается растянуть их близость как можно дольше, утопиться в ней. Но стоило только ощутить пальцы на своём члене, как он кончает с протяжным «Чонгук», которое услышал бы весь клуб и близстоящие здания, если бы не громкая музыка, всё это время проходящая мимо них.       Чонгук выходит из обмякшего тела под обессиленный стон. Тэхён только дышит, не желая шевелиться, а Чонгук быстро рукой доводит себя до разрядки за жалких пару движений, выплёскиваясь на его вспотевшую поясницу. Грязно, но как же им обоим плевать.       Чонгук не сопротивляется, знает, что потерял разум. Он испачканной ладонью, смешивает их сперму, размазывая хаотичными подтёками. Абстракционизм общего наслаждения, картина ужасная, зато материал — напоминание о вспышке лёгкости, вызывает восторженную ухмылку.       Он упирается лбом в правую лопатку, переводит дыхание, не отпуская Тэхёна. Пусть теперь он побудет в плену. Пальцы проходятся по его плоскому животу, но затишье срывается бурей. Тэхён снова неугомонный — выкручивается, нагло запрыгивает на руки, без предупреждений. Они им и не нужны, почему-то оба успевают понимать и реагировать.       Чонгук и реагирует. Готов визжать пищащей болельщицей, подкидывая личную победу удобней. Уникальную в бесценной неповторимости.       Так наступает их перерождение, теперь хочется не быстро и сбито, а со всей мягкостью. С зарождающимися чувствами, так, чтобы без сомнений передать другому в ленивом поцелуе.       — Итак, вампирчик, у нас два варианта, — Тэхён щурит глаза, сильнее цепляясь ногами, чтобы не соскользнуть.       Чонгук от него серьёзности не ждал, не сейчас.       Поцелуев и объятий — да.       Разговоров о его сущности — точно нет.       — Откуда ты… — начинает, но запинается на продолжении, вспомнив всё, что происходило. Он успел забыть обо всём: о правилах конспирации, о запретах вести себя среди людей открыто.       Пальцы нервно сжимаются на обнажённых ягодицах, и правда лучший антистресс.       Тэхён долго смотрит на него, вскидывая брови, и щёлкает по лбу, по-доброму усмехаясь.       — Ты меня буквально всего искусал и прокусил до крови, а твои клыки никак нельзя назвать человеческими, плюс ты даже не вспотел, а ещё твои глаза, — перечисляет, загибая пальцы. Играет, ведь правду знал намного раньше.       — Прости, — Чонгук прерывает, стыдливо скрываясь за чёлкой. Поступил глупо, признаёт, как и собирается признать все подозрения о себе.       В руках снова холод. Опустошение отдаётся иглами, когда Тэхён встаёт на пол, подходя к большому шкафу. Незамеченному ранее, как и всё помещение.       — Мы можем ограничиться потрясающим сексом, больше никогда не встретиться, не брать номера, — Тэхён говорит спокойно, делает расклад из событий. Он, без стеснения, вытирается влажными салфетками, учтиво протягивает пачку, внимательно слушающему Чонгуку. — Ты сейчас оденешься и выйдешь из этого кабинета, прокручивая всё в деталях по пути домой. В следующий свой раз, против воли, вспоминая нас, — сморщив нос, выбрасывает грязные салфетки в урну под столом.       — Или, — недоброжелательно разносится по кабинету. Недовольство отпрыгивает от стен, собирается в серый дым. Вариант отправляется следом в мусор.       — Или можем поехать к тебе, или ко мне, чтобы заснуть вместе счастливыми, — они подбирают разбросанную одежду, и Чонгук с грустью осознает, что его рубашка испорчена, когда Тэхён собственноручно помогает своему вампиру надеть пиджак. Застёгивает на все пуговицы, цокая языком от вида, который должен остаться только для него. Придётся ему Чонгука вытаскивать через чёрный ход.       — На утро у нас будет прекрасный неторопливый секс и вафли на завтрак, — он тихо делится деталями лучшего плана. Чонгук прижимает его обратно к телу, слушая уже правильный исход. — Я расскажу тебе о том, что мой лучший друг — оборотень, который вроде как встречается с твоим другом, или нет, я не уверен, что там у них, — Тэхён посмеивается, смотря в удивлённые глаза.       У Чонгука алый пропал обратно в темноте, у него строка непонимания не собирается в осознанность.       А Тэхён вдыхает глубоко, для него это прыжок веры, продолжает присыпать новыми подробностями:       — Расскажу о том, что это мой кабинет и я владелец клуба. Расскажу, что ты давно мне нравишься с тех пор, как Юнги стал говорить о тебе: о том какой ты милый и домашний, как описывал тебя, и твою любовь к рисованию, к сладкому, к просмотру сопливых дорам.       Чонгук оказался его идеалом, смешав в себе ангельскую простодушность с дьявольским искушением. Даже сейчас, стоит такой растерянный и трогательный, как будто это не он втрахивал его в стол несколько минут назад.       — Расскажу, что ты не покидал мои мечты с тех пор, как я увидел тебя в дурацкой панаме на пол-лица в кафе недалеко отсюда, — он показывает воображаемый головной убор на себе, не позволяющий тогда насладиться внешностью. — Ты ел пирожное, измазавшись в креме, что-то доказывая Юнги, и по его улыбке я понял точно, что это ты. Наблюдал за тобой за самым дальним столиком, извини, но не мог уйти, — вслух признания сложнее, он тараторит, сбивается. Но Чонгук даёт молчаливую поддержку, поглаживаниями по спине. Дарит уверенность. — Расскажу, что именно я попросил Юнги тебя притащить во что бы то ни стало, потому что понял, что не могу больше терпеть и быть вдалеке, хочу быть рядом, хочу быть с тобой. Расскажу о том, что когда-то я был по-настоящему проклят, медленно разрушаясь, и этот рисунок — для меня напоминание об этом, ведь всё случилось в хэллоуинскую ночь.       Под конец голос ещё тише. Откровение передано владельцу. Владелец только моргает, приоткрыв рот. Зависает, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Он не обижается на смеющегося Тэхёна, который щёлкает пальцами, прося вернуться в реальность.       Чонгуку понадобится время для перезагрузки и обработки всей полученной информации. Возможно, придётся всё повторить для лучшего осмысления.       Но это всё будет уже завтра. Как правильно заметила его жемчужина, сверкая переливами в глазах.       Сейчас хватит осознания того, что он понял зачем ходил столько по этой планете, навернув миллиарды километров. Всё ради этого момента, ради их встречи, ради него. Тэхёна.       — Так это твой клуб? — он промаргивается, укладывает руки на поясницу, забираясь под ненавистную одежду. И зачем обратно одевались, жажда притупилась, но не исчезла.       — Это всё, на чём ты сделал акцент?       — Нет, но… — поджимает губы, сдерживая улыбку. — Просто это значит, что я получил и лучшего в мире парня, и всё-таки смогу любоваться Тони, — Тэхён возмущённо хмурится, заметно помрачнев от непонимания и обиды незнакомого имени. Чонгук смеётся, не выдержав, оставляет свой смех в поцелуе на кончике носа. — Я про скелета на входе.       Тэхён округляет губы, вспоминая строение своего клуба, и заражается смехом, повиснув на чужой шее. У Чонгука глаза теперь космические, клыки втянулись, и от человека его отличает разве что: невозможная харизма и прохладная кожа, которой Тэхён никому не позволит касаться.       — Значит Тони… — тянет он, довольный выбранным именем для недавнего приобретения. — А я всё думал как бы его назвать бедного. Подарить тебе?       — Нет, — звучит неожиданно уверенно.       — Нет? — нечаянно ущипнув за шею, состроив настолько невинное лицо, что Чонгук, шикнув от мимолетной боли, внутренне умирает в битве со свежими воспоминаниями.       — Хочу, чтобы он был нашим, — уничтожает все сомнения, вырывет на корню непоколибимостью тона и серьёзным взглядом.       — А я? — Тэхён смотрит точно в глаза, уже знает ответ. Всё его тело покрыто отметками, взгляд Чонгука накладывает отметку и в сердце.       — А ты моим, — обнимает крепко за талию, максимально вжимая в своё тело. — Себя я уже тебе отдал. Запомни мой французский, я тебя ещё ему научу.       Ведь Тэхён — его свет, найденный во тьме. Его слабость, заключившая в себя всю силу, которую он обязательно сбережет.       И новый поцелуй — обещание. Печать губами считается самой крепкой. Непривычное спокойствие заменяет тысячи слов.       А Тэхён не говорит, что знает перевод фразы, сказанной тогда с придыханием. Фразы-победителя, от которой сердце обезумело, чуть не разорвав само себя.       «Je suis à toi» означает я твой.       И большего не надо.