Аэрозоль

Он вспоминает медленно. Сначала это любовь к сладкому. Все дети любят сладости, и он не исключение. Аллергия проходит с ним через года и жизни, его кожа краснеет и зудит, но его это не останавливает: ни боль, ни запреты родителей, ни высокие полки кухни. Он любит сладкое, и его рот наполняется слюной при одной мыслью об этом (справедливости ради, он растёт ненасытным ребёнком, незнающим голода, словно знает о голоде и его последствиях). Он любит печенья, пирожные и фруктовый лёд. Но также он знает, что такое делится, поэтому идёт к своей сестре и дарит ей одну-другую шоколадную конфету с вишнёвой или клубничной начинкой — её любимые. Он улыбается, наблюдая за тенями коридоров, чтобы родители не поймали их. Они смеются, как дети, совершившие детское преступление. Это похоже на нежность зефира и сахарную пудру пончиков. Затем отец ловит их, и это соль в начинке, вместо сахара. У него синяки на запястьях от крепкой хватки мужчины, а у его сестры слёзы на глазах. Тенко не плачет, нет — он смотрит свирепо, но лишь настолько, насколько может выглядеть трёхлетний ребёнок. Он огрызается, его кожа зудит, пальцы липкие от мёда, а сухость украшает горло. Он ловит языком ругательства, изгибаясь вокруг неизвестных звуков (английский, итальянский и русский, он любил изучать языки также сильно, как его брат анатомию), и недовольно дуется, когда мама говорит ему в чём не прав он. Его мама говорит, что есть правила и что отец беспокоится за него. Тенко фыркает, отворачиваясь, зная, что у взрослых есть невидимые границы, за которые им нельзя переступить — но отец переступает. Его мама говорит, что он слишком мал, чтобы понимать это. Тенко знает, что он юн. Он знает, что в отличии от сестры ещё не ходит в школу, и что его причуда ещё не проявилась, но он не глуп. Конечно, с ним не соглашаются. Ему четыре года, когда он обращается к Хане, как «Седьмая». Это берётся из ниоткуда, и он не знает почему решил её так назвать, но её чёрные волосы и чёрные глаза вызывают в нём нежность, тепло и потребность защитить. Тенко любит свою старшую сестру по причинам выше его понимания. (Его брата было так легко любить; даже, когда мир горел, а землю усеивали трупы, он не мог не любить; это было также естественно, как дыхание). Ему пять лет, когда они с Ханой находят фотографию их бабушки. Хана очень похожа на неё, у его сестры та же улыбка. Их бабушка была про-героем, и в его ушах звучат слова отца о том, как профессия героя безответственна и тяжела. Что туда идут люди, бросившие свою семью. Тенко был молод, но не слеп. Он понимает, что это может значит. Он слышит слова, которые никогда не мог слышать: я делаю это ради Котаро, — и видит образы женщины с фотографии, видит слёзы и чувствует боль. Он чувствует горе Третьего и ношу Второго, одиночество Четвертого и отстранённость Шестого, безучастность Пятого и скорбь Седьмой, и он должен был… Их отец ловит их. Он зол, и ярость искажает его разум. Его отец — человек, боявшийся прошлого, наследия своей матери, что способен лишь на насилие. Тенко понимает это так, как не должен понимать ни один ребёнок, но он также плачет. Впервые за его короткую жизнь. Его душа разбита и боль от синяков душит его сердце. Его руки сухие, такие сухие, и он хочет пить. Их пёс подбегает к нему, скребясь об дерево двери, воя к выкинутому и наказанному ребёнку (это неправильно, так неправильно, но он не может винить Хану, что она перенаправила гнев отца только на него). Его кожа скрипит и ломается, покрываясь трещинами, как раскалённая почва в степи. Ему больно, он плачет несуществующими сухими слезами и ему трудно дышать. Его отец ненавидит его. (Его брат слишком любит его.) Он запер его в кладовой, тесной и тёмной. (Стены, серые тусклые стены и ничего более). Он знает своего отца, он может понять корни такого поведения, но он не обязан этого делать. (Любовь, словно петля на его шее, настоящая и ядовитая). Это было похоже на волну. Волна силы, сметающей всё на своём пути. Момент яркого и молитвенного: я хочу выбраться отсюда. Он ожидал молний, вспышки и белизны, не зная почему. Молний не было. Пыль оседает в его волосах, когда стихает лай и оранжевый закат касается его век. Приступ заканчивается, оставляя звонкую тишину и граммы пыли вокруг него. Ветер сдувает то, что было его собакой, его домом, его забором, его кладовой, его семьёй. Его губы трескаются, кровь стекает по подбородку, когда он открывает рот и нечто похожее на смешок вырывается его него. Тенко не помнит всего, что было дальше. (— Тебе стоит быть послушнее.) В его сознании сохранилось голубое небо в прорезах города и запах гнилых фруктов. (— Мир — это опасное место для тебя. Я защищаю тебя). В отражениях он ловил красные глаза и отшатывался, страх цеплялся за его существо, а бетон крошился в пыль по его следу. (— Я бы отдал за тебя весь мир. Что? Конечно, мир принадлежит мне, о чём ты говоришь?) Его находит человек в чёрном, чистом и отглаженном костюме. В его руках есть зонтик, тонкий и длинный, когда осень нежно смывает грязь лета, и это единственное на чём он может сосредоточить внимание. — Бедное дитя, — говорит мужчина, и этот голос вызывает дрожь вдоль позвоночника, как преддверие его ночных кошмаров и холода ночей под мостом, — ты желаешь отомстить обществу, что отвергло тебя? (Так много рук, что отвергли его. За седые волосы в юности, за уродство и сломанные улыбки, за болезнь, над которой он не имел контроля, за цвет зелёных глаз, за кровь, которую он разделял с человеком, о чьей смерти мечтали. Ещё больше слов, сказанных со злом и для того, чтобы причинить ему боль — ничему из этого он не позволял касаться себя). У мужчины белые волосы, красные глаза и самое знакомое лицо, которое он только встречал. Он бы никогда не пошёл с незнакомцем; на самом деле, это даже не первое его предложение за… некоторое время среди тёмных улиц; он не уверен, как долго живёт подобной жизнью. Но он любит знает это лицо. Он чувствует нежность к этому лицу, хотя и не узнаёт эту улыбку, направленную на него. Он позволяет мужчине поднять его на ноги и не отпускает чужую руку, это напоминает ему о чём-то важном, далёком и забытом. К слову о забытом, как его звали?

***

Мужчина с поцелуями солнца на щеках (хотя, Сенсей не любит, когда он так называет его веснушки) даёт ему имя. Шигараки Томура — звучит не совсем правильно, но и не вызывает прилив тошноты с ощущением липкой грязи на его руках. Его прошлое имя было таким же безличным, каким он может его вспомнить до этого. Он думает, что у него была семья, из которой он помнит только… сожаление. Хорошее слово для всего, что он чувствует ко слову семья. (— Прости, нии-сан, я не вернусь в то место снова, — металл девятимиллиметрового глока холодит висок, когда улыбка танцует на его губах в последний раз.) (— Простите меня, есть то, что я должен сделать, ради Седьмой, и…) (— Мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль!..) Его память — это потаённый лес. Дремучий и тёмный, с сухими и острыми ветвями по краям периметра, недружелюбный и нерадушный. Настолько, что даже Сенсей и Доктор не суют туда свои носы, несмотря на любопытство безумцев и упёртость горных пород. Он всё ещё видит сны, сотни снов о чём-то, что забывается с росой рассвета и приветствием Сенсея. Томура чувствует благодарность и любовь к Сенсею, рождённую из чего-то более значимого, чем уважение. Конечно, он не глух, и знает, что Сенсей хочет использовать его — это также очевидно, как страсть Сенсея к долгим монологам (он привык его слушать, это довольно легко во время ужина, стоит лишь напоминать Сенсею есть). Было легче первые пять лет. Было легко игнорировать сны, головную боль и коварство своего самоназванного опекуна, а скорее похитителя. Было легко не замечать, что его нянька это оживший труп старшеклассника. Томура мог с этим справится. Но он не мог жить в ограничениях. Он ненавидел руки вокруг себя: ни добрых, ни жестоких; он ненавидел голос Сенсея любовным и ласковым; он ненавидел запреты на передвижения — и он распылял всё это в приступах бесконтрольной ярости. Мелочно и малодушно. Это то, за что он вспоминал о боли. Боль от Сенсея была… привычной. Он знал её; он знал, что может быть хуже; он знал, что Хисаши Сенсей делает это из любви процессов воспитания. Но от этого никогда не становится легче.

***

Время опадает вокруг него, как сухие листья осенью, и кружится, как снежинки, утопая в их седых волосах. Он смотрит на свои отросшие волосы, белые и тонкие, ломкие и грязные, с секущимися концами и перхотью между корнями — чёрные стены продолжают сдвигаться, и он чешет кожу до красоты, до крови, ломая ногти и оставляя их в кожных покровах. Томура не видел неба полгода, скучая даже по холоду окон, зная, что сейчас должен быть январь (он думает, что знает это, Сенсей сказал, что его день рождения весной, а не зимой, но Йоичи, Тенко, Томура знает лучше). Третье января приходит с тишиной от Сенсея и небольшим пироженным от Курогири, когда он попросил его испечь что-нибудь. Сладкое тает во рту и его зелёные глаза слезятся. Он съедает всё слишком быстро, но он так скучал по этому, он не ел сладкое годами, пока Кацуми не пришёл за ним. (Томура думает, что чувствовал запах дыма из-под двери Сенсея, но предпочитает не думать об этом).

***

Томура не смотрится в зеркала и избегает прикосновений. Ему тринадцать, и он знает, что Сенсей пытается навязать ему свою идеологию. Целенаправленно и крайне креативно. И он знает, что Сенсей знает, что он знает. (В его голове это имеет больше смысла, чем когда он пытается сформировать свои ощущения.) Но потом Сенсей исчезает в жару лета и каньоне Северной Америки, и он ловит сухими губами песок, слизывая его и фыркая. Проходят месяцы, и из них двоих с Курогири — он тот, кто знает английский язык, и тот, кто имеет выражение лица, чтобы вызывать доверие. Улыбка чуть не раскалывает его лицо, и ему приходится учиться быть милым. Он закрашивает тёмные синяки под глазами тональным кремом, что не всегда подходящего оттенка белизны кожи, незнающей солнца, и таскает в карманах минимум три бальзама для губ: два использованных и один со вкусом мандарин. Томура тот, кто говорит с людьми, называя Курогири отцом, чтобы отвлечь внимание, и тот, кто ходит в магазины, чтобы привлекать меньше внимания. Люди, как ни странно, тянутся к нему, когда он лихорадочно проводит большими пальцами рук по закрытым художественными перчатками мизинцам. Он чувствует себя всё более нервным, когда понимает, что Символ Мира исчез с плоских экранов телевидения, как и его Сенсей с радаров. (И есть страх. Не за себя. Страх за Восьмого и Хисаши, страх, рождённый из беспокойства, из заботы о них обоих.) Его встречает сухая зима в границах Мексики, пока по его шее стекает пот из вечной любви к чёрным закрытым вещам, когда Сенсей даёт о себе знать.

***

Сенсей спрашивает его (с больничной койки, с проводами вокруг сердца и лёгких; с голосом непохожим на самого себя; со смехом и безумием, со злостью и обманчивым спокойствием) боится ли он его теперь? У Сенсея нет ни глаз, ни носа, ни ушей — Томуре не страшно, нет. Но он всё равно плачет, слёзы беззвучно стекают вниз без препятствий и лишнего шума, увлажняя сухие щёки, но Сенсей не видит этого. Это не жалость, понимает Томура, это горе.

***

Как бы Сенсей не пытался, в его сердце не гноится ненависть. Ему пятнадцать, и их разговоры в действительности начинают походить на диалог, а не навязывание определённых идеалов. Ему пятнадцать, и, несмотря на искренность убеждений Сенсея сказать ему научится развлекаться, как нормальный подросток, он любит читать: его комната из чёрно-серых стен теперь окружена книгами, пыльными и толстыми, на пяти языках и полных знаний. Научных и художественных, как будто он пытается наверстать упущенное. Ему пятнадцать, и он думает, что нечто похожее на воспоминания начинает приходить к нему во снах. Он видит человека, похожего на Сенсея до травмы; до того, как Сенсей стал ещё злее, чем он его когда-либо видел; он думает, что любил этого человека, кем бы он ни был. (От этой мысли он чувствует физическую боль в груди, когда ему кажется, что он кашляет кровью).

***

Все За Одного знает, что его преемник, его прихоть мести женщине с гневом в крови и чёрным огнём в глазах, нечто большее, чем простой ребёнок. Томура — дитя книг и знаний. Он слишком умён для любого среднестатистического подростка, и его рассуждения о политическом устройстве японского общества могут длится часами, если его никто не остановит. Все За Одного знает, что он не должен привязываться к ребёнку; не должен потакать своим, в долгосрочной перспективе, бесполезным слабостям. Но он всё ещё человек со своими иррациональными желаниями. Он напоминает себе чаще, чем следовало, что Томура (Тенко, как он чаще вспоминает в последние дни) — не его брат. Его брат — был непреодолимой силой воли, с которой приходилось считаться. Все За Одного всегда думал, что судьба дала его брату слабое здоровье, чтобы уравновесить его невозможный характер. Йоичи был и всегда будет для него самым понятным и непонятным человеком на планете. Даже спустя более двух веков с момента его смерти, отголосок воли его младшего брата по-прежнему живёт с яркостью сияния солнца. Все За Одного любил своего брата, вне зависимости от того, во что этот влюблённый ублюдок, которому Йоичи отдал свою причуду, верил, и распространил ложь, равную кощунственному богохульству в его глазах. Все За Одного имеет за собой грехов больше, чем когда-либо видел мир, но среди них не было братоубийства. (Все За Одного не просто так нашёл причуду для снов без сновидений; он всё ещё мог видеть отчаянную улыбку Йоичи и всё ещё мог слышать глухой звук пробитых пулей костей, и кровь от его ошибки на руках…). И даже спустя столько лет, он никогда не сможет этого забыть. Даже когда у него появилась семья, когда он встретил женщину с умом острее клинка, и у него родилась дочь — есть то, что будет преследовать его вечность. Все За Одного мог лишь восхищаться и сожалеть, глядя в зелёные глаза Инко, видя так много и так мало от её дяди, которого она никогда не встречала. (И это уже не говоря о его внуке с жаждой знаний, как у обезвоженного путника пустыни есть тяга к оазису). Поэтому да, молодой человек, которым является Томура — никак не может быть его братом. Даже Йоичи не смог бы преодолеть смерть. Никогда. (Он не хочет думать, что бы с ним сделала мысль, ничтожная надежда, что его младший брат мог бы вернуться).

***

Томура видит, что травма что-то сделала с Сенсеем. Он стал, если он может так сказать и не лишиться конечностей, добрее? Томура не знает, как относится к этому открытию. Просто в определённый момент он понимает, что Сенсей слушает его больше, чем говорит сам; спрашивает его о нём самом, чем о его мнении по какому-либо вопросу; тянется к нему чаще, чем нет, касаясь его головы, и Томура терпит, потому что не хочет получить боли больше, чем раньше. Сенсей также стал щедрее. Намного-намного щедрее, чем раньше. Томура настолько увлёкся, что его жилище стало больше походить на библиотеку или склад книжного магазина, чем на спальню. Ему также вернули прогулки, когда стало ясно, что он не пойдёт к про-героям при первой же возможности (и Томура не готов выяснять у самого себя причины этой уверенности). Будь его воля, он бы гулял от рассвета до заката при любой погоде и времени года. И ему вернули сладкое. Сенсей продолжал дарить и дарить ему что-либо в обмен на его искреннюю радость и немного открытой безвредной язвительности. Томуре шестнадцать, когда он думает, что это странно. Конечно, возможно, Сенсей решил поменять кнут и пряник, полностью уверившись в его стокгольмском синдроме (Томура не отрицает этого, хотя бы потому что он виновен в нескольких убийствах и у него нет рвения сесть в тюрьму за то, чего он даже не помнит). Но даже учитывая всё выше сказанное, Сенсей излишне добр. Даже если ему кажется правильным такое отношение к себе — оно подозрительно.

***

Томуре без месяца восемнадцать, когда он думает, что всё выходит из-под контроля. Он может ошибаться, он может быть параноиком, он может быть озабоченным подростком, но он понимает то, что видит. Томура всё ещё не глуп, не слеп и не глух. И он уверен, что Сенсей сошёл с ума в той битве с героем Номер Один. Всё началось с имени. Имени, которое говорит всё и ничего одновременно. (Ками-сама, для такого молодого человека, как он, у него слишком много имён). Йоичи. Имя, что прорывалось здесь и там. Одиннадцать раз за одиннадцать месяцев. В начале Томура даже не понимал, что обращаются к нему, но кроме них двоих в комнате никого не было. Имя, которое он услышал впервые, но которое подарило ему мигрень, сковывающую разум. Имя, которое Сенсей произносил в нежности. Лестной и честной одновременно. Ласка, которая должна принадлежать другому человеку для ещё более другого человека. Кого-то более достойного, чем такого человека с богатством ошибок, как он. То, что не могло быть им. То, что ему не принадлежало. (Больше нет.) Шигараки Томура никогда не откликался на него. Вторым пришли прикосновения, хотя Сенсей знает, как сильно он ненавидит их. Это пробуждало в нём что-то глубокое, простое прикосновение к затылку чуть не заставило его бежать в горы. Руки всегда несли за собою сны, по этой причине он много лет назад противостоял Сенсею и отказался даже прикасаться к отрубленным бальзамированным конечностям неведомо кого. Прикосновения — это сложная тема, в которой много холода, голода и красных глаз. Много серых стен, утягивающих его в приступ клаустрофобии, и укусов крыс, не менее голодных, чем он сам. Там его внутренние органы сжимались, и гниль наполняла лёгкие, пока лихорадка целовала его в обе щёки и нос. В прикосновениях к нему, либо не было добра, либо слишком много любви, которая была хуже любой боли. Любви, против которой он бессилен. Места, созданного из вспышек и запаха пороха, который он также никогда не мог понять. Томура не любил прикосновения за сенсорную перегрузку, давя в себе желание схватить руку Сенсея пятью пальцами — он терпит всё это, потому что эти руки ещё не делали ничего хуже касания тощего плеча или похлопывания по острому колену. Третьим тревожным звонком в его параноидальной голове была фамильярность, что рука об руку шла с ограничениями. — Я беспокоюсь о тебе, Томура, — руки на его плечах, зеркало перед ним, и страх леденит его вены, когда он крепче сжимает кисть для пудры на оттенок темнее его кожи, — тебе не стоит пропадать на улицах так долго. (— Я забочусь о тебе, Йоичи). — У меня много влиятельных врагов, — совместный ужин, где еда на вкус такая же, как его причуда, — они могут добраться до тебя, если ты не будешь осторожен. (— Твоё тело слабо, а моей смерти желают многие.) — Тебе будет безопаснее со мной, Томура, — рука на подбородке, заставляя смотреть вверх, к глазам, которых больше нет; голос омерзительно-знакомо нежен и ему кажется, что над его шеей просвистела гильотина, — я лишь забочусь о тебе. (— Я ведь люблю тебя, отоуто.) Томуре восемнадцать, и он бежит до того, как клетка захлопывается снова.

***

Побег — это странное, грязное и знакомое занятие. Он подготовлен к улицам лучше, чем в свои пять лет, и голод приходит с объятиями матери. Несмотря на весь его ум, очень тяжело скрываться от человека, чьё влияние подобно тени затмения. Но, опять же, это знакомо. Он скрывается безумно долго, прячась в лесах, горах, перебегая города на своих двух ногах, и избегая камер в меру своих возможностей. Его причуда даёт ему достаточно навыков выживания среди диких зверей, а прочитанные книги дают достаточно, чтобы он мог подкупать людей словами, грустными выдуманными историями, воровать и растворяться в ночи. К сожалению, зима приносит с собою болезни. И пневмония, как старый друг, смеётся ему в дыхании, съедая его лёгкие и бронхи. С кашлем, удушающим и тяжёлым, приходят новые сны. Чем тяжелее ему вставать на ноги и прятаться среди солнца, тем ярче они становятся. Он прячется среди мусора; среди свалки, смотря на океан. Соль прилипает к его сухим обветренным губам, и он смеётся с болью, такой-такой знакомой. Всё это — так знакомо, что ему сложно удержаться от смеха. Как жаль, что солнце и в этот раз решило проигнорировать его. Снег покрывает его обездвиженное тело, небо серое и мрачное, когда он чувствует головную боль, далёкую, но сильную. Совсем, как в тот день. Он видит мужчину, он узнаёт его мгновенно. Это так похоже на осенний день четырнадцать лет назад. Томура почти смеётся этому, когда галлюцинация опускается перед ним, и он видит кроваво-красные глаза. Может быть, в отражении он видит зелёный; густой, насыщенный и королевский зелёный цвет. Солнце послало ему своего ребёнка, и он чувствует отчаянное желание заплакать, смотря на эти веснушки. Из его горла выходит лишь полухрип-полусмех. — Хисаши, — улыбается он, чувствуя боль в разбитых коленях и тяжесть металла пистолета в руке. Это так похоже на зимний день двести пятьдесят восемь лет назад. — Прости меня, — он видит эту боль, этот ужас, когда его брат смотрит, осознаёт, что он собирается сделать; Кацуми дал ему одну пулю. Для его брата. Вера его друга в него, как всегда, не имеет себе равных. Как иронично, что он оставил её для себя. — Я не вернусь, — говорит он снова, хватая своё горло озябшими пальцами с порезами в перчатках для кончиков пальцев. Он улыбается — снова, и Хисаши последнее, что он видит — снова, пока смерть не переплетает его пальцы со своими — снова. Ах, точно. Его ведь звали Тенко. А до этого Йоичи.

Он вспомнил.