Утки-мандаринки (Mandarin Ducks)

Осень полностью завладела садом. Морозец тронул инеем травы по берегам пруда и покрыл изморозью листья, все еще цепляющиеся за деревья. Тончайший ледяной узор расcтелился по веранде, как блестящий шелк самого лучшего качества, и сейчас сверкал под плавящим прикосновением утреннего солнца. Хиромаса, возлежал рядом с жаровней, закутавшись в подбитые ватой одежды. Жар огня согрел небольшое пространство вокруг него, и Хиромаса закатал рукава, чтобы сочинить стихотворение о красоте осенней сцены перед ним, а может даже два. Над жаровней вилась тонкая струйка дыма от благовония «Темнеющая ночь», смеси собственного изобретения Сэймэя. На конкурсе благовоний императрицы аромат рукоплесканий не получил, его описывали как подавляющий и одновременно едва уловимый, но для носа Хиромасы запах был идеальным – так пахли пролитая тушь и хурма, мускус плотской любви и сладкая терпкость засахаренных диких яблок. Хиромаса обмакнул кисть и написал на листе бумаги мичиноку несколько строк для разминки. Приходилось признать, что в каллиграфии он преуспел куда больше, чем в изяществе слога, и все же он находил своеобразное наслаждение в усилиях, которых требовало от него сочинение стихов. Хиромаса сунул кончик кисти между губами, задумчиво разглядывая иней. Как мимолетна его красота и как холодна, и все же, если коснуться, он обожжет подушечки пальцев… Вдохновленный, Хиромаса подтянул к себе чистый лист бумаги и начертал стих. Позже он привяжет к нему какие-нибудь растения, положит стихотворение в вощеный бумажный кораблик и пустит скользить по течению ручья, по которому оно могло бы попасть из его владений в любое из вероятного множества других. Наконец, ручей впадет в реку Камо за городом, и, если какой-нибудь любопытный человек к тому времени уже не выловит его стихотворение, оно будет плыть бесконечно, может быть, даже до самого моря. В поисках новой темы для стихов Хиромаса перевернулся на бок и окинул взглядом свой дом. Между балками крыши висела паутина, дрожащая под тяжестью крошечных капелек росы. Хиромаса невесело усмехнулся этому предзнаменованию. Сегодня он соблюдал запрет на направление, так что о любовных свиданиях не могло быть и речи. Если, конечно, Сэймэй сам не соизволит его навестить, но такое случалось редко. Хиромасу отвлек от размышлений шум на пруду. Он сел, отбросил распущенные волосы через плечо и посмотрел в сад. На пруду хлопала крыльями и крякала пара уток-мандаринок, яркая окраска селезня резко выделялась на фоне серой воды. Хиромаса принялся наблюдать за тем, как утки устраивались, как селезень издал еще несколько неодобрительных звуков, тряся хвостом, а уточка ласково откидывала головку на спинку своего возлюбленного, успокаивая его. Теплая улыбка угасла, и Хиромаса в раздумьях уставился на пруд. Ему еще ни разу не посчастливилось привлечь в свой сад пару уточек-мандаринок. Небеса тому свидетели, он пытался, но все его попытки завершились неудачей. Хиромаса приманивал и хохлатых чернетей, и шилохвосток, и даже огромную серую цаплю, которая обчистила его пруд с рыбами, а затем устроилась, как на насесте, на дереве павлонии, погрузившись в задумчивость, пока Хиромаса не убедился, что птица была демоном. К счастью, цапля улетела еще до того, как Хиромаса успел попросить Сэймея изгнать ее. Но утки-мандаринки облетали его пруд стороной. Они невероятно красиво плавали в декоративном озерце его соседа, господина Такеру, который настолько ими гордился, что построил в воде миниатюрный домик на свайках, чтобы пара уточек могла спокойно спать. Хвасталась своими утками-мандаринками и госпожа Хибасу с улицы Мадено, однако Хиромаса провел тщательное расследование и опознал в утках госпожи ту же самую пару, что украшала и озерцо господина Такеру. Интересно, эти утки, спокойно плавающие сейчас в его пруду, тоже были той самой парой? Хиромаса сгреб в охапку свои одежды, вознамерившись выйти наружу и проверить. Если бы это была все та же пара, то бледное пятнышко на клюве селезня должно быть больше обычного, а крапинки на грудке уточки – меньше и более широко разбросаны, чем у других самок мандаринок. – Доброе утро, Хиромаса. Хиромаса с криком подскочил и выронил из рук подобранные подолы одежд. Подбитая ватой тяжелая ткань рухнула вниз и сбила с подставки лежавшую кисть, отчего та покатилась по деревянным половицам, оставляя за собой тонкий след из пятнышек туши. – Сэймэй! – Хиромаса схватился за волосы, безуспешно пытаясь связать их лентой, выуженной из рукава верхнего одеяния. Ему нравилось находиться рядом с Сэймэем запросто, по-домашнему, но встречать гостя в такой небрежной манере было не принято. Во всяком случае, не утром. – Откуда ты пришел? – продолжил Хиромаса, оставив попытки скрутить пучок, и вместо этого собрав волосы в длинный конский хвост. – Это ты только что напугал уток в саду? Сэймэй взглянул на кисть, замершую у его ног. Отбросив рукава, он присел, поднял ее, потер испачканные в туши щетинки между большим и указательным пальцами, и они стали совершенно чистыми. – Прекрасный день, не правда ли? – Сэймэй выпрямился, сделал несколько скользящих шагов к гнезду из подбитых ватой зимних одежд, которое Хиромаса соорудил на тростниковых татами, и вернул кисть к остальным письменным принадлежностям. – Но ведь направление под запретом… – произнес Хиромаса, все еще озадаченный внезапным появлением друга. Брови Сэймэя изогнулись. – Я оммёджи. – Да, но… Обычно ты не утруждаешь себя нарушениями запретов. – Это не столько нарушение запрета, сколько его обход. – Сэймэй опустился на циновки в снежном вихре лощеного белого шелка. Его нижние одеяния были многослойными, оранжевыми и фиолетовыми, и на мгновение Хиромасе вспомнился яркий наряд селезня, взъерошившего свои перья. – Я прибыл сюда кружным путем, переменив направление, – продолжил Сэймэй беззаботным тоном, – так что можешь признать меня невиновным в нарушении правил, установленных Оммё-рё. Хиромаса фыркнул. – И что ж тогда тебя сюда привело ценой таких усилий? – Я принес тебе подарок. – Сэймэй томным взмахом руки подозвал очаровательного юного прислужника, одетого в зеленое. Мальчик пронес через энгаву тюк парчи, ступая так легко, что даже не оставлял следов на сверкавшем под солнцем инее. Войдя в дом, прислужник немного развернул ткань, чтобы можно было оценить ее роскошь в полной мере. Ткань была великолепна. При взгляде на нее сердце Хиромасы забилось чаще – плотный шелк, окрашенный во все цвета осени, от бледно-желтого до темно-красного. В узоре из листьев гинкго каждый лист был вышит золотой нитью, парча была с набивкой, теплой и мягкой на ощупь. Наверняка в столице не сыскать парчи, которая могла бы сравниться с этой. Хиромаса гладил ее, пребывая в полном восхищении. – Время года меняется, – сказал Сэймэй негромким убаюкивающим голосом, раскрывая сверкнувший золотом веер с нарисованным на нем косяком гусей. – Вскоре ты отложишь свои летние шелка в пользу подбитых ватой и стеганых одежд. Думаю, это будет тебе очень к лицу. Завороженный великолепием ткани, Хиромаса благоговейно провел пальцем по вышивке. – Превосходное качество. – Я надеюсь. – Сэймэй расшнуровал рукава своего каригину и развалился на татами. – Когда-то это принадлежало императору Сюань-цзуну. Рука Хиромасы сжала парчу, и ему пришлось заставить себя разжать пальцы, чтобы не испортить ее первозданную красоту. – Китайскому императору? – Он обернулся, чтобы взглянуть на Сэймэя, а в голове уже крутились быстрые вычисления. – Тому, что правил сто девяносто четыре года назад? – Мгм. – Сэймэй прикрыл глаза, греясь в тепле жаровни. – Мой дед получил это в подарок. – Твой дед, – Хиромаса переводил взгляд с Сэймэя на тюк великолепной ткани и обратно. – Твой, э… Прищуренные темные глаза весело блеснули. – Мой дед по материнской линии, да. – Тогда это должен носить ты. Парча была тяжелая, густо шитая золотом, было просто чудом, что мальчик-прислужник смог выдержать ее вес. Хиромаса вместе с прислужником сделали несколько неловких шагов к Сэймэю, протягивая ткань. – Огненные цвета мне не идут, – поморщился Сэймэй, небрежно захлопывая элегантный веер с нарисованной стаей воробьев на бледно-красном фоне, затем приоткрыл его и лениво принялся чертить в воздухе круг. – Однако на тебе они будут смотреться восхитительно. Веер завершил свой круг. Сэймэй произнес одно-единственное слово, и юный прислужник превратился в листик, полетевший прочь, скользя по энгаве. Почти готовый к подобному, Хиромаса успел подхватить оставленную прислужником парчу, прежде чем та упала на пол, и выглянул поверх охапки ткани. – Что ж, Сэймэй… Благодарю за столь щедрый подарок. – Он просиял, поглаживая шелковистую волну ткани. – Я прикажу пошить из нее наряд и облачусь в него на танцы Госэчи. Но о чем я только думаю? – Его вдруг охватило смятение. – Я даже не предложил тебе чего-нибудь выпить! – Чтобы утолить жажду, мне достаточно одного взгляда на тебя, – Сэймэй опустил голову. Веер скрыл его улыбку, которую Хиромаса и так угадывал, но не мог скрыть игривого намека в глазах. – Однако я был бы признателен за глоток вина. – А! Да. Конечно. Позволь мне… – Хиромаса скомкал парчу и положил ее на смятую груду одежд. Коснувшись ткани напоследок еще раз, он поспешил к гостю. Вино было откупорено, и когда Хиромаса собрался разлить его, вдруг осознал, что там была лишь одна чашечка. – Прости меня, Сэймэй. Я кликну служанку. – Не нужно. Мы можем пить из одной чашечки. – Сэймэй, протянув руку за вином, снисходительно улыбнулся и вскользь коснулся пальцев Хиромасы. – Ах. Да. – Хиромаса сглотнул, наблюдая, как Сэймэй, отпивая, коснулся губами кромки чашечки; получив ее обратно, он постарался отпить с того же самого места. Некоторое время они сидели, наслаждаясь молчанием, как умеют только давние друзья. Вино обладало насыщенным вкусом и было достаточно крепким, чтобы побороть разлитый в воздухе холодок. Из жаровни спиральками тянулись вверх струйки дыма от благовоний. Им было тепло вдвоем. Сэймэй налил еще вина. Глядя на плавающих в воде пруда уток, Хиромаса улыбнулся. Селезень перебирал перья уточке, которая отвечала на его старания своим беспрерывным «кря-кря-кря», словно наставляя своего возлюбленного. – Тебе нравятся мои утки-мандаринки? – Очаровательная пара, – сказал Сэймэй, даже не взглянув на них. – Интересно, это те же самые птицы, которые живут то в усадьбе господина Такеру, то у госпожи Хибасу? — Те же самые, что и в озере господина Онабэ плавают, и ночуют на крыше второй жены главного ревизора? В дворцовом саду Шинсэн-эн я тоже эту парочку видел, и монахи из храма Ниши Хонганджи стали прикармливать их пару раз в неделю. Действительно, для птиц, славящихся своей верностью, эти уж слишком неразборчивы. – А теперь они и в моем пруду, – сказал Хиромаса, чувствуя себя несколько подавленным. Сэймэй подал ему чашечку с вином. – О, нет. Вне всяких сомнений, это другая пара. – Откуда ты знаешь? – Твой селезень и его утица — прекрасные представители этого вида, без малейшего изъяна или порока. – Сэймэй оперся на локоть и раскрыл веер, на лицевой стороне которого теперь была нарисована ржанка среди ярко-желтых цветочков кислицы. — Я и не знал, что ты так интересуешься птицами. – Возможно, это потому, что я наполовину лиса. – Губы Сэймэя изогнулись в хитрой улыбке. Хиромаса чуть не пролил вино. – Сэймэй! Ты ведь шутишь, правда? Скажи мне, что ты шутишь! Веер лениво щелкнул. – Ну, хорошо, я шучу. Не уверенный, можно ли положиться на его слова или нет, Хиромаса послал Сэймэю усмиряющий взгляд и ограничился легким упреком: – Есть водоплавающих птиц грешно. – М-м… Ярко-белое солнце поднималось все выше, но его тепла хватало лишь на то, чтобы заставить мороз отступить. Хиромаса болтал о всяких мелочах, придворных делах и сплетнях, а Сэймэй забрал чашечку и с удовольствием медленно пил. – …и тут вошла госпожа Ахэ, – повествовал Хиромаса, смакуя один из нескольких слухов, дошедших до его ушей только вчера, — и увидела своего мужа не с красивым мальчиком-прислужником, как она опасалась, а с… Со стороны пруда донеслась какофония кряканья, хлопанья крыльев и плеска воды. Хиромаса резко сел и успел увидеть, как мандаринка взлетела в воздух. Селезень последовал за ней, продолжая громко крякать. Над головами людей прошумели хлопающие крылья; сила их взмахов угадывалась не столько по звуку, сколько по ощущениям, по поднятому ими движению воздуха. В сад влетела цапля, ее крылья были такими же белыми, как иней внизу, шея изогнута, голова откинута назад. Это было могучее существо, красивое, но пугающее, и оно явно летело с определенной целью. Утки-мандаринки закружили вокруг пруда, а затем направили свой гнев на вторгшуюся цаплю. Селезень в ярком оперении пошел в атаку, а его уточка с не меньшей яростью последовала за ним. Цапля отвернула в сторону, плавно снижаясь, явно удивленная тем, что пара уток-выскочек осмелилась бросить ей вызов. Обогнув павлонию, она предприняла еще одну попытку приземлиться у кромки воды, но утки бросились на нее, крякая и плескаясь с такой свирепостью, что цапля с взъерошенным оперением отступила. Хиромаса вздрогнул и закутался в одежды, наблюдая за полетом цапли, пока та не исчезла из виду. Утки-мандаринки вернулись на пруд, почти без всплеска опустившись на воду. Упиваясь своей победой, они склонили головы друг к другу, демонстрируя такие прекрасные манеры, каких Хиромаса не видел при дворе. – Сэймэй! Мои уточки-мандаринки отпугнули цаплю! – с восторгом повернулся к другу Хиромаса. — Знаешь, не то чтобы я имел что-то против цапель... Они красивые птицы, их приятно видеть на берегу реки, но эта ловила рыбу в моем пруду и сожрала всех дивных карпов, которых подарил мне двоюродный дед, так что я с ней совершенно не в ладах и рад, что мои утки отпугнули ее. – М-м, – произнес Сэймэй, который, наконец, поддался соблазну заглянуть в стихотворение Хиромасы и теперь читал его. Должно быть, он прочел уже два или три раза, поскольку стихотворение не было таким уж длинным, да и Хиромаса не счел бы этот стих настолько хорошим, чтобы друг уделял ему столько внимания, но затем Сэймэй позволил бумаге упасть на пол и посмотрел прямо на Хиромасу. – Тебе не стоит посылать это. – Это черновик, — запротестовал Хиромаса, стараясь не показывать, насколько его задела столь нелестная оценка его работы из уст Сэймэя. – Я всего лишь упражнялся в чистописании и стихосложении. – Ты меня не понял. – Сэймэй сел, его длинные рукава скользнули за ним, как опавшие цветы. – Я не оценивал твое поэтическое мастерство… – А обычно ты именно это и делаешь. – Не в этом случае, – мягко улыбнулся Сэймэй, но выражение его лица было серьезным. – Я довольно резко выразился, но мое замечание на самом деле было просьбой. – Не понимаю, почему я должен выслушивать это от тебя, – состроил гримасу Хиромаса. – Всем известно, что ты находишь поэзию нудной… – Легкомысленной. – Нудной, легкомысленной, несущественной… – Ах, – Сэймэй бросил веер и, быстро наклонившись вперед, схватил Хиромасу за запястье. – Ни в коем случае не «несущественной». Какими бы нудными и легкомысленными ни были стихи, они никогда не бывают несущественными. – Ну, тогда ладно. – Смягчившись, Хиромаса повернул руку, и хватка Сэймэя ослабла, кисть скользнула вниз, чтобы сплести пальцы с пальцами Хиромасы. – Уверяю тебя, Сэймэй, эти стихи – всего лишь упражнение, чтобы отвлечься, такой способ практики. Нельзя по-настоящему овладеть искусством, если не практиковаться, и плоды даже такой практики могут приносить радость. Мне нравится создавать стихи, и я пускаю их по течению ручья, чтобы, как я надеюсь, доставить радость тому, кто выловит их и прочитает. Сэймэй высвободил руку. – Ты пишешь о любви и тоске. – Эти темы считаются безупречными для поэзии. Сэймэй снова поднял веер и раскрыл его пластина за пластиной, показывая изображение белого фазана под сосной. – Возможно, ты не помнишь, Хиромаса, но я говорил тебе однажды, что поэзия – это тоже своего рода магия. Она может создавать желания и мечты и при этом поймать в ловушку сердце получателя. – Поймать в ловушку? – рассмеялся Хиромаса. – Мои стихи не настолько хороши. Я стараюсь лишь вызвать улыбку или возбудить любопытство. Нет никого, кого бы я хотел захватить в плен… – он замолчал, увидев выражение вежливого недоверия на лице Сэймэя, — ну, теперь никого нет. Но, Сэймэй, я не думаю, что пленил тебя! Скорее, при дворе болтают, что, наоборот, это ты меня пленил. И это, конечно же, чушь, потому что я вижу в нашем союзе нечто большее, чем глупое соревнование по соблазнению. Мы скорее относимся друг к другу как равные, я надеюсь. И хотя это правда, что я нахожу тебя пленительным – бесконечно пленительным – на самом деле я знаю, что ты чувствуешь... – То же самое, – сказал Сэймэй, потянулся, мимолетно коснулся губ Хиромасы и, отстранившись прежде, чем Хиромаса успел понадеяться на большее, снова взял стихотворение. Сбитый с толку, Хиромаса сказал: – Если хочешь, можешь взять его себе. Темные глаза Сэймэя блеснули. – Думаю, так будет лучше всего, – Сэймэй сунул стихотворение в свой каригину. На самом деле, все это было слишком таинственно. Преисполненный решимости получить прямой ответ, Хиромаса уставился на Сэймэя взглядом, олицетворяющим всю силу и ожидания клана Минамото. – Почему ты так сказал? – Потому, – Сэймэй бросил взгляд на сад, в сторону пруда, – что стихи, которые ты рассылал, достигли такой публики, с которой ты, возможно, даже знаться не захочешь. И на самом деле, для тебя же было бы лучше, если бы ты никогда и не знался. Ответ был таким же неясным, как и выражение лица Сэймэя. Хиромаса озадачился. Кто мог бы прочесть его стихи? Соседи, наверное. Или кто-то, кто живет дальше. Но почему бы ему не знаться с ними? Возможно, как предположил Сэймэй, его слова каким-то образом разожгли страсть там, где он вовсе не намеревался? Хиромаса подумал о соседях. – Господин Такеру? Но с ним бы я, конечно, знался. Если только ты не имеешь в виду именно признание, но в таком случае твоя ревность совершенно беспочвенна, поскольку я никогда не отвечу даже на малейшее заигрывание с его стороны. Или ты имеешь в виду госпожу Хибасу? Она прекрасна и весьма образованна, но она жена моего родственника… – У тебя так много родственников, — пробормотал Сэймэй, потягивая вино. – Но, – озарился новой мыслью Хиромаса, – если ты предполагаешь, что мои стихи уплыли за пределы окрестностей, и их нашли простолюдины, то я совсем не возражаю. Ремесленники и торговцы тоже заслуживают поэзии. И если ты ведешь себя как закоренелый сноб, Сэймэй, если ты говоришь, что мои стихи попали в руки нищих и… и воров, вроде тех, что собираются под воротами Расёмон, то они, даже если не смогут прочесть стихи, наверняка найдут им полезное применение. Они могут использовать бумагу, чтобы разжечь огонь и согреться в эти холодные ночи! На долгое мгновение воцарилась тишина, а затем Сэймэй вздохнул. – Ты очень хороший человек, Хиромаса. Выдохнув, Хиромаса слегка улыбнулся. – Ты ведь не это имел в виду, да? – Нет. – Сэймэй отставил чашечку с вином и поиграл веером, водя большим пальцем по сложенной бумаге. – Твои стихи нашел и прочел речной тэнгу. – Речной тэнгу?! Но… – Тэнгу, как и лисы, не ограничиваются лесами и горами. – Веер с треском раскрылся. Бумага теперь была чистой, без узоров и рисунков. – Некоторые строят свои жилища на определенном дереве или предпочитают определенный склон холма, а другим… им нравится мочить ноги. Они живут вдоль берегов рек, бродя по воде туда-сюда в поисках вкусной рыбы. Если человек увидит речного тэнгу, он мельком заметит лишь яркие красочные одежды и призрачные черты лица. Но обычно, если между человеком и тэнгу происходит какое-либо взаимодействие, то со стороны человека оно происходит неосознанно – он видит только птицу. Крупнее обычных птиц, возможно, ярче оперением или с более длинными ногами, более острым клювом. Он поймет, что это не просто птица, а нечто более древнее и могущественное, но образ не задержится в его памяти надолго… Осознание хлынуло на Хиромасу, как холодная вода из кувшина. – Цапля. Цапля – это и есть речной тэнгу? Тот, что сожрал моих карпов и устроился на ночлег на павлонии, глядя на меня своими глазами-бусинками, – это речной тэнгу? Сэймэй склонил голову, в его глазах мелькнул огонек. – Увы, Хиромаса, все твои поклонники такие дикие создания. – И, — выпалил Хиромаса, не в настроении шутить, – этот речной тэнгу влюблен в меня? – Через твои стихи, – поправил Сэймэй. – У них невзыскательные вкусы. – Сэймэй! – вскочил на ноги Хиромаса. – Как ты можешь находить это забавным? – Несмотря на создавшееся впечатление, я отношусь к этому очень серьезно. – Сэймэй отбросил веер и протянул руку в знак приглашения. — Садись, Хиромаса. Прошу простить мое постыдное проявление легкомыслия. – Да уж, тебе стоило бы, – проворчал Хиромаса. – Речной тэнгу! Он был прямо здесь, кружил по моему саду! Встреча с тэнгу – это несчастье, разве не так? А что, если он хотел унести меня в свое логово? Он мог сделать меня своим пленником, заставляя писать стихотворение за стихотворением, пока меня бы не спасли! В моей голове едва ли найдется столько любовных стихов, и я уверен, что вскоре исчерпал бы вдохновение, навеянное речным берегом, и что бы тогда со мной стало? О, как я рад, что мои утки-мандаринки прогнали цаплю. Эти милые птички спасли мне жизнь! Хиромаса остановился, поток его страхов иссяк, он обессиленно опустился обратно на пол, прерывисто дыша. Сэймэй вопросительно посмотрел на него. – Ты закончил? – Да. – Хиромаса снова встал. – Нет. Мне надо попросить семян у слуг. Нет, лучше риса. Булочек с начинкой. Что едят утки? Что бы они ни захотели, я буду кормить их этим каждый день! – Хиромаса. – Сэймэй сидел неподвижно, солнечный свет повторял изгиб его улыбки. – А! – К Хиромасе вдруг пришло озарение. – Утки-мандаринки вовсе не случайно поселились в моем пруду, ведь так? – Нет. – Сэймэй раскрыл веер, широко расставив пальцы на нем, и показал изображение пары уток-мандаринок в пруду. – Ты прав в том, что столкновение с тэнгу приносит человеку беды. За такой встречей обычно следуют злосчастья и болезни. Но сейчас не тот случай, ты сам не искал с ним встречи и не наткнулся на тэнгу на его собственной территории. Это он пришел к тебе, как к поэту, чьи стихи вызвали его интерес, и поэтому его магия не может причинить тебе вреда. Но, – Сэймэй поднял ясные глаза, – он действительно мог сделать то, чего ты боялся – схватить тебя и унести. Но не теперь. Не теперь, когда он знает, что ты находишься под моей защитой и когда у тебя есть утки-мандаринки. – Сэймэй повернулся к плававшим в пруду уткам и слегка поклонился им. Уточка и селезень крякнули в ответ, кивая головами. – Они стражи, – продолжил он. – Я попросил их, и они согласились присматривать за твоей усадьбой, когда меня не будет рядом. – Утки, – пробормотал Хиромаса, следя взглядом за утиной парой, которая плескалась среди камыша. — Разве нельзя было попросить кого-то более свирепого? Закрыв веер, Сэймэй шлепнул им Хиромасу по костяшкам пальцев. – Утки-мандаринки прекрасно подходят для этого. Они полны привязанности, до конца верны своей паре… Да ладно, Хиромаса, ты не можешь не замечать символизма! Хиромаса схватил веер, остановив движение, и одарил Сэймэя теплым взглядом. – Спасибо, Сэймэй. Но как же речной тэнгу? Надеюсь, он не слишком разочарован, узнав, что я и моя поэзия уже кое-кем востребованы? Сэймэй усмехнулся: – Уверен, он оправится от болезненного отказа. И помни, ведь он сожрал твою рыбу. – Так оно и было. – Хиромаса подошел ближе, и они вместе посмотрели на уточек-мандаринок, плывущих по воде. – Да, Сэймэй, ты ведь так и не сказал мне, какую еду любят утки? Раз они теперь станут моими гостями… – Они неравнодушны к булочкам с бобовой начинкой. – Тогда для них каждый день здесь будут готовить булочки с бобовой начинкой. – И, – произнес Сэймэй с лисьей улыбкой на губах, – говорят, господин Такеру построил на озерце для соседской парочки небольшой домик на свайках… – Я построю им дом еще больше и лучше, чем домик господина Такеру, – пообещал Хиромаса. – Такая преданная пара заслуживает уютного дома. – О, да, – вздохнул Сэймэй, прислонившись головой к плечу Хиромасы. – В создании уюта тебе действительно нет равных.