Цветущий олеандр

      — Может, ты ей скажешь?       — О чём?       — О своих чувствах.       В тот день, когда моя учительница в театральной школе, Мария Сергеевна, увела меня в другой кабинет, пока все репетировали, и спросила об этом, я растерялась и ответила:       — А зачем, если эти чувства односторонние?       И только потом задумалась над собственными словами. До этого я и самой себе не признавалась, что эти «чувства» существуют, хотя и не отрицала их наличие. Редко когда приходилось задумываться об обозначение того, что творится на душе.       Кажется, это началось в сентябре в седьмом классе, когда, наконец, спустя пять лет молчания из-за глупой детской ссоры мы с Машей помирились. Тогда я стала вспоминать, почему когда-то так дорожила общением с этим человеком. Меня вновь окутало ощущение настолько нужного человеческого тепла рядом: словно все эти годы довольствовалась зимой лёгкой осенней курточкой, а тут мне вернули пуховик с подогревом. Машино присутствие не давило, а обволакивало, даря домашний уют и защищённость. И снова были бесконечно долгие разговоры, и снова был непрекращающийся смех на уроках и чувство всепоглощающего счастья, когда ты вместе с дорогим сердцу человеком.       Маша ворвалась в мою жизнь и сделала её яркой и насыщенной. И я ей восхищалась. Считала своей лучшей подругой. А потом незаметно для самой себя влюбилась.       После разговора с Марией Сергеевной дышать стало удивительно легче и свободнее. Я почувствовала в себе силы и решила затаиться, совсем ненадолго, чтобы приглядеться, чтобы посмотреть на ситуацию целиком и, может, однажды даже признаться.       Помню, я однажды сильно поругалась с мамой, до такой степени, что, не сдерживая слёзы, записала Маше голосовое сообщение, рассказав о том, что случилось.       А в ответ получила короткое: «Скоро приеду».       В тот момент у неё были занятия в художественной школе, но она просто взяла свои вещи и приехала ко мне так быстро, как только смогла. И, отрывая ей дверь, готовя чёрный чай (с двумя ложками сахара), я чувствовала бесконечную благодарность за такую поддержу. Тогда это было мне необходимо.       А ещё помню, как на одной из совместных ночёвок у Маши в квартире мы поцеловались. Часы показывали два часа ночи. Я, выбившаяся из сил после бесконечных танцев и небольшой потасовки с участием подушек, лежала на угловом диване и была готова заснуть прямо там, не переодеваясь в пижаму. Маша сидела в позе лотоса у моей головы и листала новостную ленту. И вдруг включила камеру и повернулась ко мне. Я была готова к тому, что мы снимем что-то смешное для истории в её Инстаграме, но она меня удивила:       — Ты не против, если мы поцелуемся для кадра, — в голосе девушки впервые за долгое время слышалась неуверенность.       — Нет, не против, — быстрее, чем того требовали правила приличия, выпалила я.       И она улыбнулась, включая видео. Наши губы соприкоснулись на несколько секунд. Это и поцелуем-то назвать было нельзя: раз — и всё! И, хотя потом Маша делала вид, что ничего не было и никогда больше о подобном не просила, этот момент навсегда остался в моей памяти — столь мимолётный, но такой драгоценный.       Девятый класс подкрался незаметно, разрушая идиллию и заражая всех лёгкой нервозностью из-за маячивших на горизонте экзаменов. За своими мыслями я тогда и не заметила того момента, когда Маша всё больше и больше начала говорить о некой Лизе, подруге, с которой она познакомилась на курсах. Я слушала, улыбалась и не видела в этом ничего страшного. У Маши было много друзей, с которыми я никогда не встречалась, о ком-то даже и не слышала. У неё была своя жизнь.       После успешной сдачи ОГЭ, я поступила в педагогический колледж, а Маша осталась доучиваться до одиннадцатого. Из-за разных расписаний мы стали видеться намного реже, бывало, неделями не списываясь. Но в общение с неё была одна чудесная особенность — пусть мы не встречались по полгода, но, когда, наконец, находили время для совместной прогулки, то не было смущения, не было скованности. Мы были друг с другом. И нам было хорошо.       И вот однажды, после похода в театр, пока поднимались по эскалатору, Маша вдруг сказала:       — Я бы очень хотела познакомиться тебя с Лизой.       — Да? Я совершенно не против.       — Вот и отлично! Хотелось бы, чтобы моя девушка и моя лучшая подруга, наконец, увидели друг друга.       И сердце пропустило удар. На секунду показалось, что мне послышалось. Но нет, у меня никогда не было проблем со слухом. И я не питала надежд, что словосочетание «моя девушка» относилось ко мне. Конечно, нет.       В тот момент я промолчала и лишь кивнула в ответ. Но, придя домой, почувствовала ненужный приступ ревности, хотя прекрасно понимала, что не имею на это право. Хотелось заплакать, рассказать кому-нибудь о том, насколько большая я неудачница, что никому и никогда не было так же больно, как мне. Но первые порывы и эмоции быстро отступили. И меня с головой накрыло скорбное признание того, что я упустила свой шанс, не получив ни синицу, ни журавля.       Апатия сопровождала меня до тех пор, пока, несколько месяцев спустя, не познакомилась с Лизой. Она оказалась очень приятной собеседницей, чуть саркастичной, но не надменной. У неё была тяжёлая судьба и плохие отношения с родителями, но, находясь рядом с Машей, вся светилась изнутри. Они обе выглядели до невозможного влюблёнными. И что же я могла сделать? Ничего. Разве могла помешать чужому счастью? Я давно не видела подругу такой нежной и заботливой. Тогда, наконец, я уловила тот трепет, то тепло, которым было пропитано каждое слово, сказанное Машей о своей девушке, и которое я слепо не замечала или игнорировала до этого.       Я отпустила ситуацию, но эмоции продолжали тисками сжимать моё горло. Мне оставалось только смеяться и делать вид, что всё хорошо. Но было больно. Это ноющее, тянущее чувство долго не покидало меня. И раз за разом приходилось подавлять его, убеждая себя, что так будет лучше.       Мне предстояло вырвать зарождающиеся желания с корнем, потому что наша дружба этого не стоила. Я не могла просто взять и отказаться от по-прежнему дорогого мне человека из-за того, что иногда мы влюбляемся не в тех людей.       И с каждой новой встречей моя улыбка становилась всё более искренней и настоящей. Лишь на миг сердце чуть кольнуло, когда во время прогулки Маша рассказала, что они с Лизой в будущем хотят переехать в одну из западных стран. И в голове всплыла эгоистичная мысль: «А как же я? Неужели мы больше никогда не увидимся? И связь, наша дружба исчезнет навсегда?»       Но следом пришло осознание того, что этого не случится, если только мы самолично не позволим этому произойти. Ведь есть телефоны, есть звонки и сообщения.       «И всё будет хорошо». Да.       — Там мы сможем вздохнуть свободнее. Нам не надо будет бояться, что на улице нас изобьют просто за то, кем мы являемся и кого любим, — рассказывая это, Маша буквально сияла.       И я была за неё рада. Они планировали совместное будущее, мечтали о спокойной жизни, поэтому в какой-то момент я поняла, что больше ничего не болит. Между нами осталась только дружба, глубокая и значимая.